Относительный уровень

День, представлявшийся мечтой
был до обидного простой,
и петушиною руладой
объявлен первый был рассвет.
Меняло небо томный цвет,
и, вместе с утренней прохладой
роса всходила от земли,
под стены тени уползли,
и, с предобеденной зевотой
ленивый полдень наступал.
В монастыре никто не спал,
все были заняты работой,
лишь Марпа занят был пока
тем, что отлёживал бока
один в кровати в целом доме.
Луч солнца сверху сквозь окно
снаружи падал уж давно,
но Марпа, в сладостной истоме
в постели нежился… вдруг он
стук услыхал сквозь полусон
и закричал, садясь: «Войдите»,
не зная, как себя вести
пред тем, кто мог сейчас войти,
смущаясь тем, в каком он виде.

Дверь отворилась. Марпа вдруг
услышал свой, сердечный стук –
там, за дверьми стоял Наропа!
В то, что сюда могла войти 
вот так, не в грёзах, во плоти
такая важная особа,
как будто кум забрёл в ваш в дом,
поверить Марпа мог с трудом,
и пасть готов был на колени.
Меж тем Наропа, сделав знак, –
не беспокойся, мол, пустяк,
сказал так просто, без вступлений:
«Ну, здравствуй! Как ты почивал?
Прости, что сон я твой прервал
своим внезапным посещеньем.
Я сяду, можно?»  Он присел
и так на Марпу посмотрел,
как будто даже… с восхищеньем!
И, помолчав минуты три,
заговорил: «Ты посмотри!
Ты всё такой же… непоседа!
А впрочем… как ты даровит 
увидим. Нам-то предстоит
с тобою не одна беседа.
Я шёл сюда к тебе сказать
что будь готов себя связать
особой важности обетом.
Что будет мной тебе дано –
то не даётся прочим, но
никто не должен знать об этом.
Одно условье соблюди
и день твой будет впереди –
жить станешь, больше не горюя, –
учти – с сегодняшнего дня
ты должен слушать лишь меня
и делать то, что говорю я.
Здесь, как ты видишь, монастырь.
Но ты представь, что здесь пустырь, –
уставы, службы, распорядок
не для тебя заведены –
они для тех, кому важны,
а ты здесь для других раскладок.
Однако, раз ты не монах
не думай так, что в сих стенах
режим получишь облегчённый –
учёба будет нелегка!
Но это позже, а пока
ты отдых заслужил законный.
Не укоряй себя за лень,
сегодня спи хоть целый день,
а вечером ты после пуджи
в мой домик, храма позади,
спустя полчасика зайди –
я буду ждать тебя на ужин.
Там будет самый близкий круг,
войдёшь в него как старый друг,
и даже станешь чем-то большим.
Я не сажусь один за стол,
и, раз уж ты ко мне пришёл
то там учёбу и… продолжим».
И, Марпу вновь благословив,
на лоб рукою надавив,
встал и покинул помещенье,
недоумённого его
сидеть оставив одного
в одном исподнем и в смущенье.
Тот при Наропе онемел,
и слова вымолвить не смел,
как будто был он малым чадом.
И всё же, не смотря на то
что был он рядом с ним никто,
хотелось быть всегда с ним рядом,
как будто с этим стариком
он был с рождения знаком,
с его отеческим участьем,
с его заботой, отчего
так необычно от него
покоем веяло и… счастьем!

Спать расхотелось. Марпа встал,
оделся, вышел, зашагал
гулять куда-то шагом бодрым,
решив, не тратя время зря,
окрестностей монастыря
наружным заняться осмотром. 
Но, отойдя, тотчас же он
был бесконечно изумлён – 
всё было здесь ему знакомым,
и он никак не мог понять
как он заранее мог знать
что там, за следующим домом.
Он был здесь раньше. Точно был.
Пускай он всё давно забыл,
но точно, здесь его истоки!
Догадки начал он сличать
с тем, что могли бы означать
Наропы тонкие намёки,
и, озадаченно бродя,
и подтвержденья находя
из узнаваний мыслям тайным,
он убеждался больше в том
что попаданье в этот дом
похоже, не было случайным!

Однако, помнил так же он
что он на ужин приглашён,
и нетерпенье усмиряя
бродил в окрестностях весь день,
и, заполняя скукотень,
шагами местность отмеряя,
заветный вечер приближал.
А после в комнате лежал
и слушал пение снаружи –
оттуда, с главного двора
монахи пели, как вчера,
и, как вчера, внимала пудже
толпа почтительных мирян.
Готовый кинуться к дверям
едва снаружи стихнет пенье,
он всё же выждал полчаса
когда умолкли голоса,
явив изрядное терпенье.

И вот пред ним Наропы дом.
Он смутно был ему знаком
как всё здесь; Марпа постучался,
и тотчас же, в ответ на стук
услышал: «Заходи, мой друг!»
Шагнул за дверь и оказался
в просторном зале со столом
с людьми, шесть или семь числом,
с Наропой во главе собранья,
который тотчас же прервал
традиционный ритуал:
«Не надо делать простиранья!»
Навстречу вышел, проводил
за стол накрытый, усадил,
другим гостям его представил,
и сервированную снедь
в столовое стекло и медь
к употребленью предоставил.
Поняв, куда он помещён
был Марпа несколько смущён, –
здесь, за столом он видел лица
людей из явно высших каст,
чей тип в толпе не слишком част –
тип светлокожего индийца.
Сейчас он с грустью понимал
насколько был меж них он мал,
что он сидел среди элиты
имевшей доступ к тем вещам
что от народа и мещан
и от монахов даже скрыты.
Но лишь завёлся разговор
как всё стесненье до сих пор
вдруг стало выглядеть забавным – 
все люди были так просты,
что сразу перешли на «ты»
и говорили с ним как с равным.
Еде вниманье уделив,
телесный голод утолив,
застолье перешло к беседам,
знакомству с каждым из гостей
и пересказам новостей,
расспросам с шутками, а следом,
как было здесь заведено,
настал черёд уже давно
передаваемых учений.
Все замолчали. Стар и млад
при свете масляных лампад
от гуру ждали изречений.

И он тогда заговорил
так, словно двери отворил
в мир простоты и пониманья,
и шебутной весёлый шум
тотчас покинул каждый ум,
всё преисполнилось вниманья.
То, что Наропа говорил
любой во сне бы повторил
как поученье стержневое,
и Марпа понял, что к нему
он обращался к одному,
как будто было здесь их двое.   

«Мой друг, – сказал он, – трудный путь
тобой проделанный, мне грудь
наполнил чувством восхищенья.
И за него я буду рад
побыть подателем наград
бесценных, в виде просвещенья».

Карма

«Начнём же с истины простой,
не с книжной мудрости, а с той,
что для тебя давно не новость,
поскольку все твердят о ней –
нет в мире ценности ценней
чем незапятнанная совесть.
Ты, может, спросишь – почему
я начал с этого? Тому
я дам простое поясненье. 
Нечистой будучи, она
не только нас лишает сна –
болезни, бедность, притесненья,
неверных жён, дрянных детей,
жизнь в долг, поборы от властей,
непривлекательную внешность,
рожденье среди низших каст –
вот результат, который даст
в грядущем нынешняя грешность.
А той же кармы, что давно
была засеяна на дно
пустых умов, коровьих вроде,
сегодня всходят семена,
но, хуже этого, она
перекрывает путь к свободе.
Она – жестокий господин.
От скверной кармы ни один
ещё не вырвался на волю
жестоких мук не претерпев.
Страх, недоверие и гнев,
обида на плохую долю,
бесцельной жизни пустота,
тревожных мыслей частота,
тоска, рутина, безысходность,
надежд бесплодных миражи,
никчёмность жизни в круге лжи,
попыток вырваться бесплодность,
в дурных страстях незнанье мер,
многообразье ложных вер,
губительные убежденья,
невежества глухая тьма
и ограниченность ума –
всё той же кармы порожденья.
От этой участи спасти
десятерых из десяти
нет даже крохотной надежды –
по большей части, оттого
что им не нужно ничего
помимо пищи и одежды.
Когда в Сансаре им блуждать
наскучит, лучше и не ждать,
важнее есть у нас задачи –
тех, карма чья не тяжела
спасти возможно – их дела
немного выглядят иначе.
Для тех счастливых редких групп
кто в прошлом был не слишком глуп,
судьба дарует снисхожденье –
возможность встать на верный Путь,
тогда их жизнь – не что-нибудь,
но Драгоценное Рожденье.
Из всех бессчётных мириад
существ, чья жизнь – кромешный ад
буддисты – редкие счастливцы,
но, к сожаленью, их число
до несуразности мало –
из миллиардов единицы.
И ты – один из их числа.
Вот что судьба тебе дала
дав человеческое тело!
Твоё – до крайности ценно.
Как ни страдало бы оно,
болело, старилось, потело,
но только ты и только в нём
способен сделать ход конём,
взломать привычные оковы,
нарушить правила игры
по кругу движущей миры,
и выйти в мир лучистый, новый.
Для этого тебе одна
лишь только истина нужна –
тогда лишь ты достигнешь цели 
когда добьёшься правоты
в вопросах – кто на самом деле ты?
какое всё на самом деле?
Начать придётся нам с низов.
Томимы скукою азов,
ученики и ученицы
спешат о Тантре всё узнать,
но лучше всё же начинать
уроки с Малой Колесницы».

Хинаяна

«Что после смерти ждёт меня?
Не жар ли адского огня?
Хоть нет насущнее вопроса,
но… средь голов одна из ста
в миру настолько не пуста
чтоб рассуждать чуть дальше носа.
Вот так, не мысля наперёд
о том что в будущем умрёт
проводит жизнь почти что каждый –
миряне все недалеки
как однодневки-мотыльки,
и все чужды духовной жажды.
Но в том отнюдь не их вина
что им не истина нужна,
а нужно только утешенье,
и все их жертвы для богов –
лишь предложенье для торгов,
а вера – просто украшенье.
Хозяйство, дети, поле, скот,
уплата податей, доход –
жизнь, посвящённая рутине,
непреходящей и пустой,
приводит их умы в застой
подобный заводи в плотине.

Немного среди них таких
кто ищут, кроме благ мирских
достойного перерожденья,
тех, кто достаточно умны,
хоть их способности скромны
и незатейливы сужденья.
Таким религия нужна
такая, чтобы не сложна
была уму, знакома с детства,
чтоб ей хотелось доверять,
в быту из виду не терять,
и применять четыре средства:

Сначала, если есть вина,
то в ней раскаяться сполна
и твёрдое принять решенье
такого впредь не повторять,
затем Прибежище принять
и делать Буддам подношенья.

Хоть эти средства и просты,
они – к спасению мосты,
и этого вполне довольно
чтоб людям, после их смертей
избегнуть общества чертей –
за гробом им не будет больно.
Кто практикует это, тот
избавлен будет от невзгод
нечеловеческих рождений,
минует претов и ады,
миры животных и сады
с их ядом райских наслаждений,
желанной целью дураков.
Не удивляйся – рай таков, –
хотя там боги и беспечны
среди дворцов и райских кущ,
но недостаток им присущ –
они, увы, отнюдь не вечны.
Никто там вечно не гостит,
всем там живущим предстоит
покинуть райские селенья
и пасть в темнейшие миры,
за долгой праздности поры
свои растратив накопленья.

С начала мира до сих пор
надёжных нет ни в чём опор, –
всё, что ты в мире наблюдаешь,
от проявлений до систем
значеньем обладает тем
каким ты это наделяешь.
Ценить картинки нет причин –
в масштабах вечных величин
ничто значенья не имеет,
чего б ты в жизни ни достиг – 
всё существует только миг,
всё отживёт и всё истлеет.
Но ты так жил – века подряд. 
Теперь же, раз уж ты не рад 
бесцельной жизни дешевизне,
то от Сансары откажись, 
имей в виду – она – не жизнь,
она – зависимость от жизни.

Тебе не ведомо сейчас
вкус к жизни как в тебе угас 
хотя ещё ты и не старый,
но мне известен твой недуг: 
ты – в юном теле древний дух,
весьма уставший от Сансары.
Кто перестал быть дураком
тот тяготится кабаком,
а кто изведал в полной мере
всего, что в этом мире есть –
вино, красавиц, игры, лесть, –
тот помышляет лишь о двери.
И вот, пройдя столь долгий путь
ты здесь надеешься вернуть
своё угасшее влеченье
к тому, что всё равно умрёт?
Не вздумай. Двигайся вперёд
к второй ступени – отреченью.
Готовься путь преодолеть
нелёгкий, может быть, болеть
и пребывать в сплошном кошмаре.
Но не страшись ужасных бед,
ведь то, чего страшнее нет
уже свершилось: ты в Сансаре.

Мы в рабстве кармы неблагой.
Но в рабстве мы и у другой,
второй, что ценим словно дар мы.
На нас и первой груз лежит,
но нам отречься надлежит
от рабства и хорошей кармы.
И счастлив тот, кто в том прозрел,
до понимания дозрел,
и возжелал освобожденья
из даже райских областей,
из власти крепче всех властей –
из колеса перерожденья.

Иные думают: «владел
быть может, тысячами тел
в перерождений череде я».
Но ты сумеешь разглядеть
того, кто ими мог владеть? –
«Я» – это только лишь идея.
Вот это призрачное «Я»
и есть скелет для бытия –
избавься только от него ты
и всякой кармы рухнет сеть – 
ей станет не на чем висеть,
а с нею рухнут и заботы.
Сам ум притом не отвергай,
и на него не возлагай
каких-то требований строгих,
а просто, всех существ любя,
смотри на самого себя
как только одного из многих,
и чувство самости уйми,
и в медитации пойми
свою неличную Природу,
а остальное отпусти –
лишь так возможно обрести
покой и вечную свободу.

Но что последует потом?
Неужто может быть плодом
трудов, наук, переживаний,
преображенья твоего,
да и Ученья самого
один лишь приз – покой в нирване?

Решенье будет за тобой.
Ты сможешь выбрать путь любой,
как только обретёшь свободу.
Захочешь – выберешь покой,
а если смелый ты такой, 
то благородную работу.
И если праведных трудов
ты не боишься и готов
такое выполнить условье –
любить и жертвовать, любя, –
то Хинаяна для тебя
всего лишь только предисловье».

Тут Марпа руку стал тянуть
желаньем движимый блеснуть
тем, что до большего дозрел он:
«Учитель, это решено.
На этот счёт уже давно
мной однозначный выбор сделан.
Любой тибетец так решит –
весь род наш, видимо, так сшит, –
нас убивает бесполезность.
Чередованью праздных дней
чем безмятежней, тем скучней,
я предпочёл бы неизвестность –
плыть вдалеке от берегов,
быть средь песков или снегов,
в дорогах лучше погибая,
чем как монах-тхеравадин
сидеть на месте до седин
в безделье сонном прозябая!»

С улыбкой, видимой едва,
в ответ на Марпины слова
Наропа молвил: «Ты гляди же!
Индийские ученики
не так в стремленьях далеки
и кровь в их жилах явно жиже!
Твой ум, тибетец дорогой,
я вижу, полностью другой,
в гораздо лучшем состоянье.
И, знаешь, – тот, кто мыслит так
не просто взбалмошный чудак,
а мировое достоянье.
Ну что же, ежели труда
ты не страшишься, то тогда
мы переходим к Махаяне».

Махаяна

«Простая данность такова, –
из качеств более всех два
любую формируют личность
из жизни в жизнь переходя,
в сон погружая иль будя – 
инертность или энергичность.
Пратьекабуддам южных стран
хватает собственных нирван,
хоть при подобном достиженье
предавшись помыслам благим
и при сочувствии к другим
логично следует служенье.
Архаты Малого пути,
покой сумевшие найти,
стяжали право на беспечность,
чтоб в монастырской тишине
забыться в сладком полусне
и скоротать в покое вечность.
Но, о заблудших не скорбя,
они закрыли для себя
возможность выйти помаленьку
вне сонных стен монастыря
в миру добро другим творя,
на третью, высшую ступеньку.

Знай, Марпа, – Будды – это те,
кто в бесконечной доброте
когда-то выбрали служенье,
назначив путь себе другой
отказом обрести покой
ценой сочувствия суженья.
Лишь в Колеснице Бодхисаттв,
собой пополнив Бодхи сад,
достичь возможно Просветленья.
Стать бесконечностью дано
лишь тем, кто понял, – мы – одно,
нет между нами разделенья.
 
Ни прихоть ветреных богов,
ни вес кармических долгов,
ни безрассудные стихии,
ни рок без воли божества,
и не законы естества,
к мольбам и вызовам глухие
не властны жизнью управлять
и неживое оживлять – 
всегда всему клала начало
лишь бескорыстная любовь,
она же возрождала вновь
всё то что глупость расточала.
Из мрака варварских эпох
из самых малых светлых крох
симпатий, мыслей и стремлений
ко благу самых дорогих,
пускай и близких, но других,
любовь росла до Просветлений.
Подобно лотосам, она
растила с илистого дна
героев, посвятить готовых
себя хоть вечному труду
везде где можно, хоть в аду,
для блага многих, что оковах
в своих мирках заключены,
и что страдать обречены
за то, что все они невежды,
и без спасительных даров
из тёмных вырваться миров
нет никакой у них надежды.

И раз тебя не устрашил
путь Бодхисаттв, и ты решил
взять на себя такую смелость –
любить, даря себя другим,
то постарайся стать таким
чтоб и тебя любить хотелось.
Не докучая небесам
себя выковывай ты сам,
чтоб мириады, что страдают
в тебе увидели того   
кого желательней всего
в тебе увидеть ожидают.
Однако бедным не спеши
метать последние гроши,
есть в этом маленькая трудность –
чтоб сразу с места прямиком   
не стать слезливым тюфяком
к любви нужна ещё и мудрость.
Но… сколько в голову ни влей 
ты знаний от учителей,
не даст премудрости ученье.
Лишь медитация одна
тебе для этого нужна –
запомни это различенье.
В уединенье и в тиши
садись, расслабься и дыши,
приняв одну из дхьяни-поз ты,
и жди, не станет ум пока
как гладь пруда без ветерка,
что отражает в небе звёзды.
В успокоении ума
жди, чтоб вселенная сама
в твоём уме отобразилась,
чтоб в ум открытый твой она
как ветер сквозь проём окна
прямыми знаниями влилась.
Сумей увидеть пустоту.
Но не мертвящую, а ту
что всех существ объединяет.
Что ежечасно каждый ум
в единство бесконечных сумм
вливает, а не обедняет.
Со всей вселенной ты – одно,
одно, но важное звено
в цепи всего мироустройства,
ты от него не отделим,
а значит, развивайся с ним,
причём без глупого геройства.
Лишь ум сочувствием согрей –
так сможешь ты всего скорей 
преодолеть свои изъяны, –
себя ты даришь существам,
но оттого растёшь-то сам –
вот главный принцип Махаяны.
Ты, после многих дел благих,
заботы скромной о других
увидишь, как твои печали
что обладали весом скал,
чей груз тебя не отпускал,
вдруг сами как-то измельчали. 
И пусть тебя не утомит
обуза строгих парамит –   
благие взращивая корни,
дурные страсти обрубя,
заметишь, как вокруг тебя
мир станет проще и просторней.
Отвагу, радость, доброту
не нужно взращивать в поту –
ты не заметишь сам их роста,
в награду за несложный труд
все эти свойства расцветут
легко, естественно и просто.

Сейчас ты честен, твёрд и прям,
хотя и несколько упрям,
но гибче будь, гляди пошире,
а то ты, ненавидя ложь,
к такому выводу придёшь
что нечего любить-то в мире.
Весь этот мир пока что жив
благодаря тому что лжив,
ты ничего тут не изменишь.
Все лгут себе, и потому
ты не поможешь никому
сам если хитрость не применишь.
Все Будды в прошлые века
умели похитрить слегка
и нам оставили в наследство
искусство делать виражи
меж гор невежества и лжи –
Упайя, обходные средства.
В дальнейшем, мы тебе вдвоём
и эти навыки привьём,
а плату за моё ученье
отдашь потом не мне, другим
усердно помогая им,
своё используя уменье.
Пока же сам себя ты куй, 
и парамиты практикуй,
и Хинаяну непременно, –
азами не пренебрегай,
все три ступени постигай
не по одной, одновременно.
Будь терпелив, и на пути
в ближайшем будущем не жди
уж слишком быстрых достижений –
привычный каждодневный труд,
самоконтроль и честность тут
залог успешных продвижений.
Ученья эти не сложны,
но исключительно важны,
они – первейшая основа
для получения даров
от ваджраянских мастеров,
и их не раз ты вспомнишь снова.
А до того свои умы
простыми практиками мы
сидим и точим, точим, точим,
и делать это мы начнём
с друзьями вместе завтра днём,
а на сегодня мы закончим».
 

07. 01. 2026 г.