Дуняшкин родник

Деревень в нашем таёжном краю немного, всё больше хутора, заимки добытчиков, да при копях поселения. Места глухие, на сотни вёрст вокруг тайга еловая, кедровник кой-где и, куда ни кинь взгляд, горы-горушки. Как-то раз встал по первому снегу возле одного промысла цыганский табор - три кибитки, семь верховых лошадей с жеребёнком, три семьи цыганских, двадцать душ. Шли они не то в Бороноул, не то в Симбирск, а откуда шли - неизвестно.
Был при таборе парень молодой, звали его Стефан, в переводе с цыганского венец или корона. Стефан был хорош собой, статен, ловок, как чёрт, узок в поясе и широк в плечах. Наездник он был такой, что и царёв лейб-гвардеец ему узавидовал бы, а сколь женского полу отчаюга сохнуть по себе заставил - вольному ветру ведомо да кибитке цыганской. Смуглый, с кудрями цвета воронова крыла, белозубый и чернобровый - загляденье, а не парень. Двух лет от роду Стефан приведён был в табор. Мать его померла, оставила четверых сирот мал мала меньше, вот и раздали их по родне, ближней да дальней. Рос Стефан под треск цыганского костра, менялись картины вокруг, лето становилось осенью, а осень зимой и росла неуёмная свобода в душе, не знавшей материной ласки. Пахла эта свобода лозой, горным ветром и кобыльим молоком. С этой свободой цыган был обвенчан и ни за что на свете не расстался бы с нею, кабы не полюбить ему единожды и вовеки всей его светлой душой.
Проживал в одном поселении по соседству отставной солдат Никола. В прошлом служил он в инфантерии, воевал в двух кампаниях, трижды был ранен, Георгия крест имел да ещё медали иные. Таёжный он был, Никола-то, в тайге родился, тайга его взрастила, кормила-поила, отсюда в солдаты забрили его. В родные места после службы солдат и вернулся. Земля здешняя страсть как богата в ту пору была. Бабогурь, златоискр и алмас и прочий ценный камень. Золотишка тоже было немало, жилой, самородком  было. Послал царь своего стольника, князя Подколзина, в тайгу на промысел - рудник заложить.
А при Подколзиных двор, само собой, - служат дворовые князьям. Вот наняли царёвым именем людей работных, обсадили бревном место, заложили россыпный рудник да шахту вырабатывать стали. И Никола-солдат к князю на работу нанялся. Работёнка изнурительная, дак и деньги хорошие, чего б не пойти. У князя на руднике приказчик был, а у того дочь - Дуняша. И вот до чего хороша собой! Яркая, глаза огромные, смарагдовые, чистые изумруды.. взглянет из-под ресниц - как молнией обожгёт. Волосы русые до пояса, кость тонкая, словно косуля точёная.. ручки-ножки маленькие, ладные, будто не простолюдинка она, а кровей царских.. Иной посмотрит да ахнет про себя, - приказчика ли дочь-та Евдокея Максимовна?
Вот пришло время и сосватали Дуняшку Николе. Не хотела она за солдата без любви идти.
Гляньте, батюшка, - говорила, - Никола-то ваш - медведь, не люб он мне, не стану я счастлива с ним. Да что спорить, ударили по рукам - слово держать надо. Такой закон в ту пору был - родитель дитя жениху продавал. Так стала Дуняша невеста солдату Николе.
Женили тогда по Петровской метрике, церква ближайшая в Боронауле была, почитай двести вёрст, так что вписал князь имена молодожёнов в царёву метрическую книгу и всё, готово дело. Сел люд приисковый на два дня за столы кедровы, выпил-закусил за счастье молодых и дальше пожил. Речка безымянная течёт с горушки и слёзы девичьи с нею… Стало быть не успокоилась Дуняшкина чистая душа, перед Господом мужем и женою не стали они. Попритухли до поры изумруды в её прекрасных глазах..
Прошло время, стерпелось. Справили им избу крепкую и деньжата водились у Николы, - рудник в ту пору с россыпи каменьев давал богато. Старый князь жаловал Евдокию за усердие и красоту и Никола работник был что надо. Доля бабья в тот век была непростая, - всё на ей было: и добудь и приготовь, убери в избе да воды натаскай. А вернётся суженый - ублажь его как жена. Но детей не давал им Бог. Так и жили вдвоём.
Шла как-то утром Дуняша к речке по воду. Утро с морозцем было, ясное. Тропинка меж елей увивалась, вверх ползла. Поскрипывали по свежему снежку Дуняшкины валеночки и на душеньке её ясно было и тепло. Глядь - навстречу ей ребятишки с санками, счастливые, румяные щёчки-яблочки, галдят, как сорочата, о чём-то своём..
Задумалась Дуняша.. Чегой-то Наташке Ольневой дал Бог, а мне вот не даёт. Лоно-то зрелое, просит женского счастья, - выносить первенца. За этими мыслями к речке почти уж подошла Дуняша Солдатова.. Вдруг слышит: вроде поёт кто-то, хорошо поёт, певуче, да не по-русски вроде.. Видит, что у излучины умывается парень незнакомый. Умывается и поёт красиво до жути. Привстала Дуняша за ёлку, смотрит на молодого красавца - не налюбуется, слушает - не наслушается. Вот он умываться окончил, вытерся насухо рушником, надел сперва рубаху белу, да сверху полушубочек с галунами, поднял пояс широкий да подпоясался. Она всё смотрит, глаз не отведёт. Вдруг слышит - ветки вверху захрустели, повалились и выходит на неё из лесу медведь-шатун. Вскрикнула девушка от страха, да что кричать-то, такая встреча обычно для человека скверно заканчивается: либо смерть примешь лютую, либо навсегда увечным останешься
Но невесть как перед Дуняшкой в три прыжка парень с реки оказался, - раз, и собой её, как стеною, начисто от медведя укрыл, ох и ловок! А в каждой руке по револьверту у него. Отпрянул косолапый, заревел, с лапы на лапу переступил, да и ушёл ни с чем обратно в тайгу. Развернулся тут герой к Евдокее, глянул было, но она смутилась, ни слова не сказав, побежала к себе, упала лицом в постель и так лежала долго, слушала сердце. Суждено ли им свидеться? Не устали слушать, орёлики? Нет? Ну… пойдём далее: Покой влюбленному сердцу неведом. Шепотом говорила с ангелом перед сном: Ангел Светлый, Сын Небесный, приведи ко мне милого, всё, что хош, бери взамен, а приведи…
Вот они встречаются уже её молитвой, тайком далёко в тайге и сталось полюбить обоим сильно, так, что ни в сказке, как говорят, ни пером… Издалёка ли течёт речка безымянная, изгибается круто бровью цыганской. А вместе с нею и времечко утекает, как бурливая вода. Ай, да Евдокея Солдатова! По делам домашним первая мастерица, за что не возьмётся - всё у ней ладом. Отчего же кружево нашитое на белую наволочку не ложится? Уколола нечаянно умелая швея безымянный палец острой иголкой. Кровь бежит алая, кружева ею перепачкала - не быть добру! А Дуняшка глядит, не моргая, как заколдованная, - ишь, к милому бежит, кровь-то моя.. Теперь всё ему, всё. Вот приходит время мужу её, Николе, с прииска вернуться. Принято у рудничного человека первым делом-то в магазин, гостинецев себе и жене прикупить, а там уж бабы и девки косо смотрят на солдата,  перешёптываются, шила в мешке не утаишь. Кто посмеиваются про себя, а иные сожалеют, - вот, мол, на глазах ещё одна судьбина меняеца… Ай-яй. Почернел лицом солдат Никола от такой вести, побежкою звериной до дому приказчика побёг - изжалобиться, благословиться на месть прелютейшую.
Тем временем пишет Стефан письмо и посылает к Евдокее с учёною горлицей. Прилетела сизая горлица, постучалась к Дуняшке в сенцы, в слуховое окно. Читает-целует красавица слова заветные: у мельницы, мол, встренемся, родная моя, сбежим куда глаза глядят. Умоляет поспешать.
Хозяюшке волнительно, у сердца опустело всё, сделалась ей слабость. Нацелилась было Дуняша кринку со сметаной уставить на полку высокую, впотьмах спотыкнулась. Сметаны пролила и письмецо заветное на дощатый пол обронила. Сметану-то кошка хозяюшкина прибрала, а вот письмо ревнивцу Николе найти суждено, как на грех. Ну дела… И порешил солдат Дуняшу силой стреножить до поры. Схватил её за косу да об полать головою плашмя ударил. Упала Дуняшка на пол бездыханной, не видно - жива ли, мертва. А разбойник, не мешкая, уста ей тряпицей приткнул накрепко, пеньковой верёвкой руки-ноги опутал, в пятый угол в избе запхал. Не бывать сей любви! Обоих на тот свет изведу!
Тем же вечером, как стемнело, ждёт-пождёт цыган возлюбленную у мельницы, а явился к ему Никола-солдат, страшный, злой, что цепной пёс. Стрельнул Никола с руки в цыгана из ружья. Смазал. Цыган из пистолетов ответил - подбил левую ногу солдатову. Перезаряжать не стали - почали на клинках бороться меж собой. Долго боролись, ничья верх не брала. Изловчился обманутый муж в яростном броске и вырвал из цыганова уха серьгу - гордость родовую, бросил в черную речную воду и бровь круту подбил Стефану изрядно. Тут, к несчастью, два старателя с подколзинского рудника на просеке показались, - приказчик уломал их за дюжину  монет помочь цыгана Дуняшиного со свету белого извести. При помощничках ружья и огневого припасу немало. Отступил цыган, поскакал от мельницы по валунам вниз, к большаку. Убивцы втроём вслед ему бегут, силятся Стефана настичь.
Дуняша тем временем извилась, уронила на себя свечу, верёвка на ней гореть стала, да вместе с верёвкой и платье тканное, льняное, горит, а под платьем плоть.
 - Ой, больно, больно мне, спаси-помоги, Господь-Батюшка!.. И надо ж, стерпела, помог Бог видать, заради любови помог. Сбросила путы с себя, тряпицу из уст вынула, да бегом, как была, босая, обгорелая, к мельнице побежала што есть сил…
Так стремятся к встрече долгожданной два любящих сердца со всех сил, да увы им, не навстречу друг дружке. Стефан правей от русла забирает, отстреливаясь, мало-помалу к большаку опускается. Дуняша напротив, в горушку к мельнице по тропе бежит, еле жива. Охотники за цыганом нет-нет привстанут на одно колено для выстрела, да всё мимо, ловок и скор молодой цыган.
Вот спотыкнулась Евдокея второй раз за день, не держит её земля.. упала без сил, дышит тяжко, сердце вот-вот из юной груди выпрыгнет! Мысль в висках одна стучит: Помочь ему! Помочь!!! Закричала мученица таёжная гортанным криком в ночи, а горушки родные разнесли её крик по полянам да ущельям:
 - Стэ-е-е-ф-а-ан!
 - Я зде-есь!
 - Люби-и-мы-ый!
Эхо многократно повторило мольбу за ней, а ветер донёс наконец до её воспалённого слуха хлопок выстрела.. Потом ещё и ещё. Дуняша тяжело поднялась, с трудом сделала два шага и, лишившись сил, упала без чувств.
Гремит стрельба по горным отрогам, нет здешним местам закона!  Приближаются к цыгану упрямые наемники… Прыгнул он, как заяц, вбок, под утёс, камень заместо себя вниз по тропке бросил для шуму и схоронился в засаду. Слышит - злодеище приблизился, замер, едва дыша, - прислушивается, в каком направлении беглец по склону удалился. Выступил смельчак-цыган из-под утёса, стрельнул в грудь злочинному горе-старателю, прямо в сердце попал. Повалился злодей в мокрый снег замертво, залил землю вокруг чёрною кровью своей. Стефан, радуясь победе, по склону побёг с новыми силами.
Вдруг глотнул молодец горького отчаяния во всю душу, - зов любимой передали ему горушки. Остановился воин, развернулся на голос родной - тут и подранену в бедро ему случилось быть. Отстрелился кое-как цыган, не чуя стараха и боли, перетянулся наспех и бросился в гору навстречу Дуняше.

      
…продолжение следует