Лис, Ли и компания. Абсурдные истории. 1-2 главы

Предисловие
(которое можно было бы пропустить, но лучше не надо)
Эта история не пытается чему-то научить.
 Она не стремится быть полезной, правильной или хотя бы логичной.
 Максимум — быть честной в своей несуразности.
Здесь герои ходят по островам, которые слишком много знают,
 находят потерянные намерения в банках,
 переписывают реальность вручную, потому что автоматическая версия сломалась,
 троллят Новый год, мешают сказки,
 и искренне не понимают, кто вообще всё это допустил.
В этом мире Гусь может быть самым здравомыслящим,
 Кот в шлёпанцах — философом,
 Чайка — источником сомнительных инициатив,
 Пеликан — носителем неудобных выводов,
 Лис — тем, кто знает больше, чем говорит,
 а Ли — той, кто делает шаг, даже если дорога ещё не придумана.
Сюжет здесь — не прямая линия, а разговор у костра:
 кто-то перебивает,
 кто-то уходит за чаем и возвращается с экзистенциальным кризисом,
 а кто-то внезапно меняет концовку сказки, потому что «так честнее».
Если вы ищете здесь мораль — она, возможно, прячется.
 Если ищете смысл — он иногда появляется, но быстро делает вид, что это не он.
 Если ищете порядок — не туда свернули.
Зато здесь есть хаос, ирония, тёплая абсурдность
 и ощущение, что даже если мир треснул,
 в щели можно поставить стул, налить чаю
 и посмеяться.
А если вдруг покажется, что всё это — про вас,
 не переживайте.
 Скорее всего, это просто совпадение.
 Или нет.
В любом случае —
 добро пожаловать.


Глава  первая
Лис ходил вдоль берега моря и ковырял в песке послания.
 Он писал их в доверчивой задумчивости. Кому он доверял — было мало понятно.
 То ли своим мыслям,
 то ли волнам,
 что нахально стирали его писания,
 то ли палке, которой он водил по песку.
Суть была одна: он опять один у моря, а Ли опять на даче.
Сегодня он написал на песке:
 "Я в печали. Отпечатками лап."
Через три секунды прибежала волна и, словно редактор с горящими глазами,
 всё стерла и оставила только:
 "Я в печ".
— Ну и ладно, — буркнул Лис. —
 Может, хоть пиццу кто-то принесёт.
Он ковырял песок дальше, как будто искал смысл жизни под слоем устриц и бывших обещаний.
 Солнце пекло, чайки вопили, а в голове у Лиса звучала песня из сериала, который он так и не досмотрел, потому что Ли забрала пульт и сказала:
 «Будем выращивать тыкву. Без Netflix.»
— Любовь, — сказал Лис палке, —
 это когда ты готов терпеть тыкву.
 И молчать.
 И делать вид, что тыква — это метафора.
Палка ничего не ответила.
 Она вообще редко поддерживала беседы.
 Хотя однажды выдала целый монолог, но это была галлюцинация после сырого кальмара.
Лис плюхнулся на песок и написал:
 "Вернись, я с ума сошел."
 Потом перечитал.
 Исправил на:
 "съел."
— Тоже верно, — сказал он. —
 Сошёл, съел, что-то между.
В этот момент волна аккуратно подкралась и написала рядом:
 "А мне норм."
Лис прищурился.
 И вдруг понял: море его троллит.
 Серьёзно. Оно просто издевается.
 Тихо, волнами, по вечерам.
 Стирает его жалкие надписи и вместо них рисует свои.
Он встал. Поднял палку. Принял позу победителя.
 — Ну что, жидкость! — крикнул он морю. —
 Сейчас я тебе напишу такое, что ты не отмоешь даже цунами!
И начал.
"Тут был Лис. Осталась соль."
И всё-таки он скучал.
 По Ли.
 По тыквам.
 По запаху укропа, который он терпеть не мог, но который теперь казался домашним благословением.
А море шептало:
 «Соль твоя, Лис. Соль твоя...»
И чайка, та самая, хромая, с бантом,
 прошаркала мимо и бросила:
 — Опять философствуешь, уши-палка. Скучно тебе без Ли, а?
Лис молча кивнул.
 И на песке, небрежно, как будто между прочим,
 написал:
 "Вернись. Или пришли пульт."
«Здравствуй, особо особенная особа», — начал Лис письмо Ли.
Хоть оно и было мысленным, его увлёк тот факт, что обращение получилось каламбуром.
Он решил посылать мысли в том же духе Ли,
которая духовно общалась с грядками
и, вероятно, совсем не думала о каламбурах.
«Особо особенная особа, — продолжал Лис, — сообщаю тебе особо важную особенность: я снова без тебя как маринованный огурец без рассола — солёный, но бессмысленный. Ты там не заройся в кабачках так глубоко, что меня забудешь. Если вдруг станешь пугалом — хотя нет, пугалом ты не станешь, ты и так всех очаруешь — то знай: твой Лис шлёт тебе свои хвостатые мысли.
Ты же знаешь, я не ревную к морковкам. Но если хоть одна из них окажется симпатичнее меня — я лично устрою им лисью обрезку.
Сегодня я пытался дружить с морем. Написал ему пару нежных слов на песке — оно всё смыло и оставило мне только мокрые лапы и философский насморк. Потом пришла чайка. Хромая, с бантом, как и положено в моём личном цирке абсурда. Она мне сказала: «Ли твоя — овощная императрица. Смирись». Я смирился. Потом обиделся. Потом опять смирился — но уже с вареньем.
Особо особенная особа, не тяни резину, возвращайся скорее.
 Тут у меня ветер, волны и я — слишком много природы для одного Лиса.
 А ты — моё единственное домашнее удобрение для души.
С хвостом в обнимку, твой Лис».
Лис закончил своё мысленное письмо и так проникся собственной многословностью, что ему захотелось поделиться философией вслух. И кто тут оказался под лапой? Конечно, хромая чайка с бантом — официально самая равнодушная слушательница побережья.
— Ну что, белокрылая мыслесборщица, поговорим о смысле жизни? — спросил Лис, ткнув палкой в мокрый песок.
Чайка прищурилась одним глазом, кивнула так, будто собиралась расчихаться от важности момента, и подняла лапу — ту самую хромую, — словно для вопросов.
— Чайка, — продолжил Лис, не дожидаясь реакции, — вот ты летаешь, воруешь рыбу у рыбаков, орёшь с рассвета до заката, плюёшь сверху на ничего не подозревающих туристов… И при всём этом ты свободна. Почему?
Чайка не ответила. Она вытянула шею и шумно вдохнула морской воздух, как будто хотела в себя втянуть сразу весь океан.
— Правильно, — сказал Лис, будто она только что выдала гениальную реплику. — Ты свободна, потому что тебе плевать на философию.
Он вздохнул, сел на песок рядом и продолжил рассуждать:
— Вот смотри: я Лис. Ли — моя Ли. Стена — моя стена. Море — моё море. Даже ты — моя чайка. А я — чей?
Чайка медленно подшаркала ближе, нагнулась к его лапе, клюнула палец и посмотрела с видом «ты ничего не понял, хвостатый».
— Чайка, ты права. Никто ничей, все всё и всё — никто. Потрясающе. Ты гений. Ты хоть понимаешь, что сейчас перевернула моё мироощущение? — Лис хлопнул чайку по крылу. Чайка проигнорировала одобрение, сосредоточенно ковыляя к какой-то подозрительной ракушке.
— Знаешь, чайка, а ведь мы с тобой похожи. Тебе бы тоже к Ли на дачу — она бы тебя подкормила. Может, ты б стала курицей. Или индюком. Или кем там ещё становятся чайки в тепличных условиях.
Чайка вытащила из песка не ракушку, а окурок. Подбросила его, поймала обратно и гордо уставилась на Лиса, мол: вот мой вклад в экологию, любуйся.
— Ну да, ну да. Я тут тебе про вечное, а ты — про мусор. Логично. — Лис опёрся на палку. — Если бы ты умела писать, я бы поручил тебе следующую часть послания Ли. Написала бы прямо на крыле: «Лис скучает, философствует и ведёт беседы с уличными птицами».
Чайка хихикнула своим чайочьим способом — громким «крааак!» прямо Лису в ухо — и важно пошаркала вдоль кромки воды, оставляя за собой кривую линию следов, похожую на испорченную подпись великого мыслителя.
— Ну и ладно, — сказал Лис ей вслед. — Ты, может, и не понимаешь слов, зато ты умеешь жить. А я... Я умею думать. И стирать следы на песке.
Он посмотрел на мокрый берег, где волна снова утащила очередное послание. И улыбнулся.
 Ветер дул. Чайка хромала. Море шептало что-то своё.
 А Лис философствовал — для Ли, для себя, для чайки. Для того, чтобы хоть кто-то знал: он тут есть. И он всё ещё пишет.

Глава вторая
В это время Ли разгадывала судоку.
 Сидя где-то под чердаком или прямо на чердаке — не суть, лишь бы крыша была ближе к звёздам и дальше от всех этих лисьих философий, которые неизменно превращались в философию варенья и мокрых лап.
Судоку упорно не хотело разгадываться. Цифры прыгали, как блохи на скучающей собаке: казалось, что ещё чуть-чуть — и они выстроятся в ровные ряды, но стоило Ли моргнуть, как всё снова рушилось, обнулялось, начиналось с одной-единственной «2» в углу.
Ли подняла взгляд. Сквозь щель в крыше она видела кусок неба, разлинованный перекрытиями и паутиной. Звёзды там явно подмигивали и строили из себя великих математиков.
— Ну и смейтесь, светляки с манией величия, — пробормотала Ли, крутя карандаш между пальцами. — Зато я могу вырастить кабачок размером с твой Млечный Путь. Вот так.
Карандаш упал и укатился куда-то в паутину. Ли вздохнула. Где-то там, на грядках, осталась полупрополотая морковка и философствующий соседский кот, который приходил по ночам спать в тыквах. А тут — цифры, чердак, звёзды и тишина.
И вдруг Ли стало чуть-чуть стыдно за то, что она совсем не думает о Лисе. Ну как «не думает» — думает, конечно, но издалека, как думают о чайнике: хорошо, что он есть. Пусть кипит где-то там, бурлит, философствует. Главное — не забыть выключить, когда закипит слишком сильно.
Она подобрала карандаш, уткнулась носом в судоку и вдруг на полях, где обычно жили крестики-заметки, медленно написала:
«Лис.
 Не скули.
 Приду.
Но сначала этот чердак, эта цифра и ещё немного тишины между моими грядками и твоим морем.»
Карандаш снова выпал из лап — на этот раз нарочно. Пусть валяется.
 Судоку всё равно не сдастся без боя.
 А Ли улыбнулась. И звёзды — те самые ехидные звёзды — подмигнули чуть теплее.
Ли стянула с себя старый плед, которым укрылась по привычке — чтобы не слышать, как чердак скрипит и шепчется с ветром. Плед был в крошечных зацепках, пах лавандой и почему-то слегка рыбой — спасибо коту, который однажды притащил свой ужин прямо под одеяло, чтобы «поделиться».
Она сползла с табуретки, на которой устроилась с судоку, и спустила лапы на деревянный настил — тот тихо вздохнул под её весом. Внизу шуршали мыши или ветер или призрак того Лиса, который постоянно думал, что может телепортировать свои мысли на дачу.
Ли зевнула и уставилась в потолок — в трещине под балкой угадывалась странная фигура: то ли кролик, то ли утка, то ли усталый бухгалтер. Ли ткнула в неё пальцем, словно надеялась, что трещина сама подскажет ей пару цифр для проклятого судоку.
— Подскажи, кролик-утка-бухгалтер, — сказала она вслух. — Где мне взять семёрку и почему я вообще трачу ночь не на Лиса, а на эти квадратики?
Ответа не последовало — трещина лишь слегка осыпалась пылью. Ли чихнула и рассмеялась сама себе.
Она снова вспомнила Лиса. Представила, как он сидит на берегу, с серьёзным видом пишет что-то палкой и рассказывает чайке про экзистенцию и хвост. Может, он сейчас пишет «Ли вернись», а может, «Ли, привези пирог». Уж что-то из этого точно.
Ли встала, подошла к окошку и выглянула наружу. Там внизу темнели грядки — словно маленький звёздный космос, только пахнущий укропом и перепревшей соломой.
— Ну что, грядки, — пробормотала она. — Вы пока тут растите, а я… я, наверное, скоро к своему хвостатому философу вернусь. Иначе он начнёт писать свои послания прямо на фасаде дома.
Она представила Лиса, который вместо песка, палкой ковыряет стену её дачи и выводит «ОСОБА ОСОБЕННАЯ ОСОБО ЛИС ТУТ БЫЛ».
— Вот уж нет, — сказала Ли решительно. — Пусть пишет на песке. А я ещё чуть-чуть посижу тут, под звёздами. Может, разгадаю и это судоку, и его. Хотя кто из них сложнее — большой вопрос.
Ли вернулась к табуретке, но судоку больше не тронула.
 Зато тихонько шевельнула губами:
 — Слышишь, Лис? Слышишь же. Я всё слышу. И тебя слышу.
 Только не скули.
 Я знаю, ты всё равно будешь.
Чердак посапывал. Звёзды хитро моргали.
 А где-то за много миль Лис всё ещё писал на мокром песке.
 И упрямо ждал.
Ли уснула. Неожиданно — даже для самой себя.
 Журнал с судоку соскользнул с колен, шмякнулся на деревянный пол, глухо хрустнул корешком и разверз свои квадратные недогадки прямо под сквозняк.
Сквозняк, старый проказник чердачных ночей, тут же принялся перелистывать страницы.
 Сначала осторожно — шурш-шурш, словно проверяя, можно ли.
 Потом наглее — хрясь, шлёп, шух — и вот уже таблицы с цифрами летят туда-сюда, пустые клеточки открываются и закрываются, как глаза у сонного кота.
Ли спала, уткнувшись носом в локоть. Во сне она что-то бормотала — то ли спорила с кроликом-трещиной, то ли ругалась с Лисом за то, что он вечно всё пишет и пишет свои послания, вместо того чтобы однажды просто взять и приехать.
Пыльный лунный свет соскальзывал с потолка на её шерсть, на край пледа и на открытую страницу, где чёрным по белому торчала неразгаданная «7».
 Сквозняк дёрнул за листок, и «7» унесло дальше по полу — туда, где в тени под стропилами спал кот, тот самый вор рыбы. Он лениво открыл один глаз, посмотрел на разлетающиеся цифры и фыркнул: мол, пусть ветер сам разгадывает свои загадки.
Снаружи ночное небо делало вид, что ничего не знает об этих числах и шорохах.
 Оно пульсировало звёздами — чуть то гасло, то наливалось серебром.
 Между ними где-то бродили мысли Лиса — настырные, мохнатые, ироничные. Они неслись через чердак, перебирали страницы журнала и шептали Ли что-то своё.
На какой-то особенно взъерошенной странице сквозняк задержался.
 Оторвал уголок. Подбросил его вверх. Уголок крутанулся в воздухе, слетел Ли на плечо —
 и вдруг улёгся точно на её щеке, как крылатый знак:
 «Всё сложится. Даже если ты опять заснёшь.»
А Ли спала.
 Держала во сне где-то внутри себя весь свой маленький, странный, очень домашний порядок — такой, какой нужен Лису, даже если он этого никогда не признает.
 И сквозняк, перелистывая страницы обратно, шепнул чердаку:
 — Тихо. Спит твоя особая особа.
 А Лис пускай пишет.
 До утра.
Утро пробралось на чердак свежим сквозняком.
 Он осторожно прошёлся по шерсти Ли, потревожил плед и шлёпнул журнал с судоку в самый дальний угол — чтобы уж точно никто не вспомнил про неразгаданную «7».
Снаружи солнце размазалось по небу — лениво, как масло по тёплому хлебу. Где-то между облаками бродили мысли Лиса — настырные, ироничные, странные. Они стучались в каждую щель чердака, цеплялись за паутину, шептали в замочные скважины старых чемоданов: «Просыпайся, Ли. Просыпайся. Ну хоть одним глазом.»
Ли зажмурилась ещё крепче. Если не открывать глаз, значит утро можно отсрочить. Если не трогать этот день, он не тронет тебя в ответ — закон чердачной философии. Но сквозняк был хитрый, сговорчивый с солнечным лучом — он заполз под плед и дунул ровно туда, где Ли всегда щекотно.
— Ну всё, — пробормотала она во сне. — Сдалась. Проснулась. Довольны?
Она села — лохматая, мятая, слегка похожая на богиню, которую застали врасплох в пижаме и с пятном от пледа на щеке. Глянула на место, где валялся журнал — судоку, понятно, удрало. Ну и пусть.
Где-то внизу грядки уже разминают листья, подслушивая утренний шёпот ветра. Петух — не их петух, соседский — орёт, будто ему обещали медаль за шумность. Кот притащил во двор что-то похожее на дохлую идею и гордо разложил её у крыльца.
Ли потянулась, выглянула в окошко.
 А небо — раскидистое, пыльно-голубое — снова мигнуло ей кусочком Лиса:
 словно где-то там, на песке, уже написано «ДОЖДИСЬ», «ВЕРНУСЬ», или хотя бы «КОФЕ».
— Ну что, Лис, — сказала Ли утру. — Ты там, я тут. Сейчас я сварю себе этот твой философский кофе, посмотрю на грядки — и можно тебя уже ждать. Хватит бродить по берегам с чайками и палками. Пора бродить тут. Среди кабачков. Со мной.
Сквозняк кивнул — если бы он умел кивать. Солнце щёлкнуло по её щеке тёплым зайчиком.
 А Ли, вся мятая и ещё не до конца проснувшаяся, наконец улыбнулась — потому что Лис всегда бродит где-то рядом, даже если его нет.