Элизиум

Элизиум.



1. Пролог


Привет, читатель!
Обращаясь к тебе,
не панибратства ради,
только для вступленья,
я ниже, словно на духу,
раскрою честно и без всякого смущенья,
тебе, читатель, я судьбу свою.

Местами скучно, а где интересно,
забавно, грустно, но решать тебе,
идти ли далее
витиеватой тропкой рифм и препинаний.
 
Отсылок и закосов тут не счесть,
скрывать не вижу смысла –
то лишь слова, да личный опыт жизни.
Пандоры этот ящик открывать иль нет
решать тебе,

я повторяюсь.


* * *
;
2. Вступление
 
В чернила дерзко обмокнув перо,
я смело говорю тебе - Привет, подруга!

Ни бессмертия, ни корысти ради,
я накрапаю тебе этот стишок.
Всё, что нарою из воспоминаний,
такие дела, дружок...

Двадцать с лишим годков эту мысль лелея,
в закромах, я кажись добежал до конца аллеи
своей тишины -
(не слышны в саду даже шорохи).

. . .

Жили у разных бабуль гуси.
Один застенчивый был и не “тусер”.
Гусыня же у второй бабуси была хороша
и любила клубы.
К чему это я?

А, да.

Гусь начал писать стихи,
(да, да, в этом гуси сильны)
пить и петь словно не в себя.
Вот такая метафора для затравки.
На травке, отучившись гусиным делам,
гуляли они иногда вместе.
 
Я говорю - эге!
Да весь наш фольклор про тебя!
Впрочем, любя, всё вокруг будет так.
Итак, уж с лишним двадцать годов болея
тобою, я подвожу кое-какие итоги.
Миксуя смыслы с бессмыслицей,
покуда, словно спитый чай на компосте,
пропитые мои мозги, не довели до греха.

Ага.



* * *
;
3. Знакомство, предвидение Насти


Неприступная, словно Брунгильда,
ну а я, признаться, тот ещё Зигфрид.
Однако, у меня есть мечта, что однажды
ты всё же приметишь меня.

И ты была, на тот момент
красная как огонь лиса.
 
. . .


Так солнца луч пробивает тучи после ненастья,
Сверкнула мысль – у нас будет дочь, её звать будут Настя.


* * *
;
4. Учёба

И вечный хмель ночных прогулок наших.
И кабаки и парки и Нева, и звёзды.

Коньяк и солнце, и янтарь в глазах Нефертити
 
Она - чёрная, словно гудрон, лиса.


* * *
;

5. Парень

Так забавно, - словно игра в кости.
Забыто давно, но быть может... Ха!
Через плечо на стол с игривым стуком, -
Кто же всё же тебе он?
Ведь гложет...

Шесть. Ну, конечно же! Так и есть.
Очевидно — вот, правда на кончике носа.
Так возьми да дотронься!

Что с "Ним" тебя держит?
Привычка, стабильность, надёжность, дом?
Привычка, пожалуй, ещё раз, вновь.
И о главном теперь, лукаво прищурясь -
А есть ли, была ли ... ?

Один. Веришь в другие миры?
Листья шепчут, не давая отвлечься:
"где ты? с кем ты",
с ним ты.

Хватит!

Так вот, о мирах. Скажем, реинкарнация,
чем не вера? "Не здесь, но в другой раз?"
Нет, не "может".
Кстати, из двух костей "один" выпасть тоже.

"Динь-дон, динь-дон", молоточком маленьким,
по металлу покоя нервов протяжный звон.
На самом верху восприятия, там, на обрыве сознания,
- так, как в детстве когда-то звучал ксилофон.

Три, с половиной. Не может быть!
Может, теперь уже всё почти.
Помнишь старое - "не возжелай"?
То-то. Как сейчас, так и всегда отныне -
верь, не верь, но отступникам заперт рай.

Ой, смешно, — вот ведь, игра в кости.
Забыл и давно, но "быть может..." Ха!
Звук, как горсть песка на крышку.
Кто же я? Ответь!
Молчание гложет.

. . .

Увлекательный разговор состоялся давеча.

Был вечер. Была встреча
институтских товарищей.
И подруг.

И вдруг,
она, ни с того ни с сего,
говорит мне в лицо -
(это было, кружки так после третьей)
объясни, говорит, нахрена всё это?
Именно так - нахрена?
Зачем ты собираешь слова кучками,
ты что, любуешься ими?

Я говорю - не знаю.
Не знаю, правда. Ну,
быть может, я собираюсь поставить памятник.
И, конечно, тебе.
(ну, говорю, ты в курсе)
Это приятно, должно быть,
осознавать себя возлюбленной, хоть
типапоэта, чем подзаборного алкоголика.
Правда, как это не забавно, но в нём
присутствуют явные
признаки и первого, и второго.

. . .

Они, говорю, преследуют меня -
слова и рифмы сомнительные.
(я сомневаюсь в них сам)
ползут по пятам,
словно змеи шипят,
оплетают мысли и вещают -

Cлышшшишь? Слышшшишь?
Я лучшшшшая, я как раз для неё.
впишшши, ну впишшшши,
хочу в стишшшшки. Не смотри,
что я склизкая, я в душшшше
белая и пушшшшистая.
(смешные такие змейки)

А потом она говорит, ни с того ни с сего, -
ты - сволочь.
тысволочь. тысволочь.
(что-то вроде тыквы, наверное)
Не мучай меня, слышишь?
По крыше моей "тук-тук" и поехала.

Мы оба, вроде, интеллектуалы,
мы точно (словно может привести формулу и расчёт)
точно знаем, что у нас ничего,
ни-че-го не по-лу-чит-ся.
(именно так, с расстановочкой - ни-че-го).

Да, быть может,
ты мне снишься, доволен?
Сволочь.
Не подходи! Слышишь,
не подходи.
Уходи.

И одна из этих самых змеек забавных,
вдруг как зашипит.
Абсолютно не в тему -

цитоплазма кипит.

и сердце ломит.




* * *

;
6. Помешательство

т е б я н е м о ж е т н е б ы т ь т а м
т е б я н е м о ж е т н е б ы т ь т а м
р а з б и в а ю с ь в д р е б е з г и с
о з в о н о м б е з у м н о г о х о х о
т а я р а з б и л с я п ы т а я с ь р а
з р у ш и т ь т в о ю х р у с т а л ь н
у ю к л е т к у н е м н о й в ы д у м а
о к а з а в ш у ю с я с л и ш к о м п р
о ч н о й н н у ю б и л с я б и л с я б
и л с я д о б и л с я д о т ы м н е о ч
е н ь д о р о г д о р о г д о р о г д о
т е б я н е м о ж е т н е б ы т ь т а м
в з р ы в а я с ь м и л л и о н а м и з
в е з д о с ы п а ю с ь с в о е м а а а
а т а б л и ц е й ш у л ь т е х о л о д
я л ю б л ю т е б я л ю б л ю т е б я

схожу с ума
                без тебя.

Почему никто не догадался выдумать,
вроде шредера, портативный
уничтожитель мыслей, ведь значимость
боли многократно уменьшена бы была,
будь на сотни бессмыслиц поделена.
Может даже красиво,
как конфетти или рисунки
больного тяжело
рассыпавшегося
на осколки.
 
Тебя не может не быть там!
Я знаю, будто бы нет повода,
но он есть, поверь мне, он есть,
ведь не может не быть тебя там,
мне в обратном этому не найти
ни смысла, ни объяснения!

Вился в танце, вдыхал аромат
духов твоих, ауру твоих мыслей.
Поглощал взахлёб, жадно,
упивался, но так и не смог напиться.
Клубился, струился по губам твоим,
щекам ресницам, волосам,
сигарет твоих тонких дымом.
Ниспадал локонами твоими по плечам,
струился цепочкой по шее,
прости, падал грешный,
(говорят это лестно),
кулоном под блузу,
грелся, становился
единым целым
с телом твоим,
ощущал биение
твоего сердца
в холодной ночи,
песни пел,
признавался
в любви

и...

Разбился, рассыпался пылью звездной
в лужах осенних миллионами
бликов дрожащих

у твоих ног.

Ответом краткое
"tyi ochen' mne dorog"

Черт, как это много и мало
И где мне найти слова?
Только...
 
Я люблю тебя!

Я люблю тебя!

Я люблю тебя!

Крик в ночи тонет.
Это безумно много!
(всего трясет и колотит)

т е б я н е м о ж е т н е б ы т ь т а м
т е б я н е м о ж е т н е б ы т ь т а м
я л ю б л ю т е б я л ю б л ю т е б я

Довольно!
Покинь меня, навязчивый бред!

Ты очень мне дорог-
а, столько дорог
ждут напрасно,
буду не там,
буду ждать
тебя под дождем.
Там, где тебя
не может не быть, но
там, где сотни раз
тебя не дождался.

И в этот раз...

Ну все, сломался
завод-
            кой бы надо
да бросил.

На кой?

. . .

Я буду кричать!

Хотя нет, лучше сначала.


Итак, первое, что я сделаю,
это выйду на рынок.
Самый сытный из всех,
который вам доводилось видеть.
Это "Сытный рынок", это в Питере.
На лучшей станции из всех метро — Горьковская.
И это, с абсолютно чистой совестью,
скажет внутренний голос любого бомжа.
Это самый сытный рынок, и это также говорю вам я,
так как там была мною поглощена не одна шаверма,
или по столичному говоря — Шаурма,
и выпита не одна бутылка пива.

Ну, да полно об этом, я всё это к тому,
что я в ста метрах от этого самого рынка учусь.
И учусь, уж поверьте, не первый год.
Ну вот, и на этом-то я не успокоюсь,
да уж, успокоилась бы этим неприкаянная моя душа.

Я ударю первого подвернувшегося кавказца,
а их там, поверьте, полно,
ударю в лицо, потому что ему всё равно,
что я тут учусь, а ещё здесь учится одна девушка.
И потому, что его не трогает вселенская моя грусть.

Нет, вы плохого не подумайте, в этом не будет и капли
межнациональной, или какой-либо ещё розни,
в этом действии не будет и нотки фальши,
меня не интересует качество продаваемого им фарша,
и я НЕ ненавижу ни одного кавказца,
просто, вы поймите меня правильно,
мне будет крайне необходимо людское внимание.

. . .

Ведь здесь в ста метрах учится, увы,
не моя, но обожаемая мною девушка.
Обожаемая, чёрт знает уже как давно,
и ангелы знают, что за дело.
Да просто потому, что она лучшая.

И вся долбанная "фишка" в том, что я,
чтоб меня, черти, и глубоко,
я люблю её.
Да, да, как бы это не звучало банально,
я повторю это ещё —

Я люблю её!

Так вот, скажу я им, вот вы, женщина с постным лицом,
за цвета скорби по девственности Моны Лизы прилавком,
(это цвет продаваемого ею, куриного окорочка)

чёрт, я и тут не удержался, чтобы не упомянуть имени её,
потому как оно для меня одно.
И оно настигает меня снова и снова.

Я, вы знаете, скажу я им, я пишу рассказ, но никак не могу закончить,
так как она просила меня, своим бредом её не беспокоить,
и я пытаюсь это даже в мыслях исполнить, но увы, не могу.

И я пытаюсь заменить её имя, на чьё-то ещё,
и я пишу и пишу снова и снова, что-то наподобие того —
"... вот тут Ольга и говорит мне в лицо",
(я не хочу обидеть ни одну Олю, ни Лену, ни Катю,
но эти имена “не те”, ну вы понимаете)
и я понимаю, что это — полнейший бред,
потому, и потому только, всего лишь,
что в этой фразе её имени нет.
Но этого с избытком достаточно,
чтоб сказать, что фраза эта — полная галиматья.
И я это серьёзно.

Понимаете, она лучшая, она самая умная.
Она кареглазая, и вы видели бы эти глаза!
Она черно-бурая лиса Лиза.
Лизочка — Лилечка
(нет, честно, никаких амбиций,
мне просто нравится иногда так говорить)

Но я пишу, потому как не могу не писать, и снова, опять и опять,
распечатав и с выражением прочитав, сжигаю.
Потому как никак не могу нарушить мной данное
слово — её не беспокоить.
А она же должна это всё прочитать.

Но я-то обещал только стихи ей не посвящать,
а уж если вещать совсем юридическим тоном, мою мать,
то всего лишь не давать их читать.
(я сам себе самый толковый и обвинитель и адвокат)

Кстати, это тоже не стих, если у кого-то зародились сомнения,
то я скажу вам со всей ответственностью — НЕТ, это НЕ поэзия,
это намного хуже её.
Всё это — пустое нытьё.

Это скулёж сбитого жизнью пса,
отчаянно цепляющегося за амнезию и память.

Так вот, я продолжаю сей грустный сказ...

Я буду читать стихи о генеалогии моей любви,
старые, из тех времён, когда я умел их писать
и не падать до ломанных, выгнутых,
словно торчащие рёбра ритмов и воющих волком
образов, клацающих зубами, волокущих волоком.
Из тех времён, когда я не смотрел опасливо на образа,
как кролик маленький на удава.

Она скажет (та самая, с постным лицом), да да, скажет она,
успокойтесь, поверьте,
мне крайне интересны эти вот ваши вирши,
и обернувшись через
вызывающее всяческое уважение габаритами своими плечо,
скажет ещё одному богу рынка, ну ты, Ибрагим (или Махмуд)
звони поскорее ноль три,
не видишь, — худо ему.

Эй, женщина, вы не правы, скажу я ей,
мне вовсе не худо, правда,
мне вполне, вполне хорошо, я просто...
Я просто немного устал, я устал выходить изо дня в день
за улыбчивого скомороха, на балу у принцессы.
А она именно та, эта самая на балу жизни принцесса,
и это я говорю вам без малейшей нотки сарказма,
так как я не могу употреблять сарказм при обсуждении
самой обаятельной из всех виденных мною дам,
ну, это словцо слишком пресное, скажем,
самой прекрасной из девушек.

Я скажу, женщина, я люблю её, вы понимаете?
Но её не "цепляют" мои слова, точнее, если уж быть с собою честным,
то не "цепляю" её именно я.
Это жестокая, но всё же правда.
И в этом боль моя.

Да, возможно, и глядя на вас, я это вполне допускаю, что это безумие,
так как вы вообще, похоже, не понимаете, о чём я.
Вот вы, сытая и довольная,
для вас это, наверное, синонимы,
но я просто, поймите, никак не могу без неё.

Не могу, и всё.

Я даже постараюсь говорить на их языке —
ну, вот вам же необходим лёд, чтоб не лишиться сосисок?
А я вот люблю её.

И тут я, скорее всего, начну на неё кричать,
Потому, что она даже и не попытается понять.
Я люблю её!
Вам это-то хоть понятно?
Или я изъясняюсь невнятно?

Я могу найти и более поэтические обороты,
но это скорее для себя, — это вроде как день и ночь,
луна и солнце, друг за другом ходят день ото дня,
луна тянется к солнцу, а оно убегает сияя.
И они по-своему любят друг друга.
(ну, про "друга" это я преувеличиваю слегка,
но мне хочется в это верить, скорее дружка, и луна, по её разумению,
может прожить и одна)
Может, была симпатия, но мне хочется так думать и всё тут,
во что остаётся верить, когда веры кончились
и неизвестно, когда свежие подвезут.

А куда она денется? Конечно,
приедет скорая,
меня повалят.
Потом всё будет крайне сумбурно,
Я буду вырываться, и поскуливать с отчаянием маленького щенка
в тёмной комнате. Я буду выть, еле слышно,
почти про себя, смотря сквозь запотевшее стекло, вспоминая тебя, твой голос.
И лицо твоё.
И опасаясь, что больше никогда не увижу его вновь.
Раздирая пальцы в кровь, буду царапаться и кричать —
Не надо!
Не надо, тут рядом мой институт
и я там учусь.
И она там учится.
Люди, ведь она сейчас где-то рядом.
И мне нужно к ней.

Один из санитаров ударит меня грубо,
Но профессионально — в живот.
Я уважительно замолчу,
(уважаю профессионалов),
и только взглядом ему дам понять,
что согласен, вполне, с его доводом.
И в кровь искусанными губами буду шептать —

люди, не надо.

не надо. не надо.

пожалуйста.

Потом будет доктор, в огромных очках, этакий библиотекарь,
или поп, только в белой рясе. Я скажу, — доктор!
(я буду чертовски вменяем),
Я скажу — ну хоть вы то не верьте им.
Они думают, что я безумен, они надеются, что я псих. А я,
и я надеюсь, вы с моим мнением согласитесь,
ничуть не безумнее их,
в общем-то.

И тут, вероятно, я начну срываться.
Нет, даже не так, скажу я ему, вы посмотрите в глаза их,
Или посмотрите внимательно в зеркало,
и дайте своё заключение, как самый беспристрастный
из всех существующих рефери — что,
и я говорю вам без пренебреженья,
что они могут знать о жизни огромной,
не отведав и капли любви?
Он скажет, упиваясь ролью своей “добрячка” —

голубчик, ну что же вы...
Доктор, скажу я спокойно, и с расстановкой,
потому что это для меня принципиально —
я люблю её, вы понимаете?
Он скажет, "ну само собой, конечно",
и обратится куда-то назад, за ширму —
"типичное навязчивое состояние,
так и запишите."

Эй, вы, умник в очках, скажу я ему, минуточку,
я, вы думаете кукла на ниточках?
А вы вроде как кукловод?
Мне не надо вашего благодеяния,
и детального разбора поступков моих и мозгов,
вы думаете, я не читал Карла Юнга?
Или вашего хрестоматийного Фрейда?
Не хочу вас обидеть, но это всё ерунда.
И я не зануда,
но я просто хочу рассказать вам о силе слова,
а точнее о его отсутствии.

И о смысле жизни.

И о любви.

Он скажет — десять кубиков снотворного.
И добавит — и ещё, кубиков пять добавьте транквилизатора,
чтобы меньше думалось и крепче спалось.
А затем помашет рукой — приятных снов.

Я скажу доктор, не надо, я могу и так спать,
(я солгу ему бессовестно)
да мне ещё надо успеть на метро,
мне надо ещё ей позвонить и всё рассказать.

Он скажет — уберите от меня "этого", в конце концов.
И один из тех самых санитаров скажет — ну ты понимаешь...
И я пойму,
потому, что сведёт диафрагму.

Потом станет всё сначала приторным до рвоты,
потом до противного блёклым, потом начнётся зевота,
потом куда-то меня понесут, а я буду
как заведённый кричать,
я буду снова и снова кричать, истошно,
что есть мочи
(так как иначе никто не поймёт) —

Люди! Знайте! Я люблю её!

Я ЛЮБЛЮ ЕЁ!

Я лЮю Ю её,

я Э уу Э О.

я э у э о.

э у

о

А потом будет тьма.

Потом ты придешь повидать меня.
Скажешь — ну что, Гэндальф серый,
не пора ли уже перерождаться в белого?
И забыть её.

То есть меня.

Завести себе веру,
Кого-то другого найти,
Именно “найти”,
ну, как белый гриб.

Засмеётся звонко и безмятежно,
поцелует в губы,
поцелует нежно.
А затем растворится в ночи.

И через мглу полузабытья,
я пойму, что это всего лишь игра воспалённого разума —
ведь наяву она никогда не целовала меня.

Впрочем, и я её.
На этом всё,
закончится ночь,
как и прочие.

А с утра, я скрупулезно,
словно опытный психоаналитик,
разорву на мельчайшие лоскутки
свои к миру претензии,
(я вроде как "повзрослею")
и выброшу в распахнутое широко
(но с решёткой) окно.
Как бывалый электрик,
смотаю нервов своих измотанных, истёртых
размотанных, по жизненному пути,
тонкие белые нити.

Получится два небольших клубка.
Засуну в рюкзак.
Пару листов "из радужного нового"
получит моя жизненная повесть.

И я пойду домой не спеша.
Доктор не будет мешать.
(У него, между прочим, тоже есть совесть —
невесть что, но получится положительный персонаж)

Я буду идти и молчать.

Я даже не буду думать.

Я буду просто идти и дышать.





* * *

;
7. Моя!


Рядом со мною шатенка лиса.


* * *
;
8. Свадьба, Развитие



* * *
;
9. Кризис.

Между блюзом и гранжем -
импровизируя, иногда рявкая
(в слух не позволяя).
гадаем о том, что же у нас будет дальше.

Наши споры
(молчанием удерживая баланс до ссоры)
абсурдны.

Это просто усталость накатывает,
накрывает байковым одеялом.

На распутье, провожая в метро тебя взглядом,
я думаю, что квинтэссенцией подобных скитаний
к сожалению, не станет соло от Стива Вэя, но
квинт по Кобейновски, так чтобы сердце вылетело
и долго звенело под перестук батарей соседей. Но,
важно то, что сейчас.

А сейчас ледяной антисептик луны,
растворяемый в масляной черноте Невы,
успокоит саднящие нервы.
Я приеду к тебе, как обычно
слегка нетрезвый.

Удивляю попутчиков -
горячие губы в "маршрутке" к стеклу
прислоняю и пью,
я давно так не делал.

Но я счастлив!

Я счастлив хотя бы тем,
что невзирая, мы всё ещё "мы",
а иначе не может быть,
так как, (и это давно уже моё кредо),
я люблю тебя!

И важно лишь то,
что ты мне по-прежнему веришь.


. . .



Ну, если случилось так, что ты не её литературный герой...
Быть честным - не пытаться казаться лучше, но быть собой.

Что ж, жуй эту липкую жвачку гудронной ночи, проси у жизни совет,
которого у неё и для лучших не было и для тебя нет.

Коль дурак, смотри через заплывающий экран лобового стекла -
лично твой, увлекательный сериал "удирая от одиночества".

Жизнь как кошка урчит у тебя на коленях, пока твой страх
сжимает зрачки до точки, концентрируясь в тормозах

твоего авто. И реакции. Гладь её. В этот миг наслаждайся её теплом.
Ведь глупее, по сути, нет ничего, чем угрюмые мысли о том...

Ничего нет глупее, чем просто угрюмые мысли.
Мы - ничто. Мы - тлен. Перезагрузи меня.

Мне кажется, мы зависли.



* * *
;
10. Вторая попытка, рождение Насти


* * *
;
11. Смерти, расставание, шторм.


* * *
;
12. Попытки новой жизни.


Я был в Вене и Будапеште,
я встречал разных женщин.
И не было их вины в том,
что они не являлись тобой.

Не срослось…


;
13. Тоска.

Душа поэта изначально больна,
и ничья вина здесь не присутствует,
просто по Гёте - тоска.
 
Фонтан пытается в небеса убежать,
но не может никак избежать земли объятий.
 
. . .

Ник Кейв и Джонни Кэш и Коэн,
знали толк в песне жизни -
испив любви, уже не соскочить с иглы.
Эту жажду никак не залить -
ни минутной страстью, ни хмелем ничем.
 
Перелом души не срастить годами, не заклеить скотчем,
но пара строчек получится, может быть.
Лиля считала, Володе на пользу боль,
терапия такая, и я не смею,
cо своей стороны не согласиться с нею.

Как и с итогом.

. . .

С горизонта событий не убежать,
время не обернуть вспять.
Я оставляю тебя на светлой стороне,
уходя в ночь.
 
Налегке лучше уходить в путь,
а я сейчас словно тополиный пух.
По ветру лети да лети, куда глядят глаза -
любая дорога лучше, чем на шее петля.
 
Серёга умер, даром ли погоняло "Пьянь",
уменьшился наш костяк.

На одного пока.

. . .

Водомерка не тонет за счёт веры в то,
что в конце пути найдёт свой приз,
Ну, а коли нет цели, нет смысла и плыть.

Вся тонкость моих монологов с тобой,
что если уж я сказал, что ты прелесть,
то ты не перечишь.

. . .

Я был в Братиславе, Калининграде и Минске,
но нигде, не нашел мест лучше,
чем село Головинка с тобой.

Помнишь ли ты чёрную словно ворон ночь,
море, волны, вино, млечный путь
и твой белоснежный прикид?
И Афон и Рицу?

Я пил не чачу - тебя,
но не мог напиться.

. . .

Ты говоришь, что не было
ни этого и ни того, я говорю -
 
подарок бога девичья память.
А от другого чёрт знает что!

Я помню две тысячи пятый.
И чайку белую как твоё платье.

И образ Одри Хепберн.
Ну, а впрочем,

отдельно всё поминать пустое,
поскольку,

я помню каждое слово
и каждый шорох

перед рассветом.



* * *



;
14. Эпилог.

. . .

Зачерпни ладонями песок на берегу реки,
там будет твой лик.

Подними взор свой в небеса,
И среди облаков будут твои глаза.

. . .

Ты, Лиза, бога почитай, как древние завещали.
Я свой Элизиум обресть, как ни жаль не смог.
Достался мне пепел опыта, да дар Морфея,
с тобой, как заключённому свиданье.
 
Переломаны ветки возможностей,
Остались сучки да остов,
дом мой похож на необитаемый остров,
даже Пятницы рядом нет.
 
. . .

Зёрна дней размолоты в пыль кофемолкой жизни
и наша близость осталась как аромат терпкий.
Как запах духов твоих, доносимый ветром,
будто бы из другой эры.
 
Лучший подарок мой – это отсутствие в твоей жизни.
От огромной, как Эверест, любви моей путного ничего не стало.
Прошедших годов туман, как одеяло, накроет быль,
песок следы сотрёт.
И словно не было меня в твоей судьбе.
 
. . .

Паланик был не прав - и достигнув дна
тебе не обрести свободы,
покуда печаль твоя,
словно зубная боль, всегда с тобой.

. . .

Элизиум мой начался и закончится тоже тобой.
Уроборос в бессилии кусает свой хвост,
а я как индус в нирване принимаю судьбу
и готовясь зайти на очередной круг,
знаю, что встречу тебя -

Лиза,
       
           Лизхен,
               
                Elizabeth!