Николай Рубцов. Между двумя датами - 4

   …Мне хочется сказать о необыкновенной поэтической скромности Рубцова, когда дело заходит о «манифестации» им патриотизма, декларации излюбленных мыслей. В таких случаях от случая к случаю он становится божественно простодушен, нарочито легкомыслен… Что-то детское и стеснительное проступает в нём. Он словно отмахивается от излишне серьёзного, срезает себя. Он… внутренне смущён, он улыбается нам. Он почти шуткой выныривает из области самого нажитого, самого дорогого ему. Можно убедительно доказать некоторыми его стихотворениями, что умаление себя, смирение, духовное неприятие гордыни, смущение перед вечным, таинственным и непостижимым, тем, что даётся верой, озарением, – доказать, что умаление происходит, когда поэт «декларирует» самое святое для него.

   Самые сильные стихотворения Николая Рубцова невольно освящены лирикой  Блока. «Жгучая тайна» его поэзии, не поддающаяся «приговору», разлита в «Старой дороге», в «Видении на холме», «На ночлеге», в «Я буду скакать…», в «Отплытии», «Осенних этюдах», «Вечерних стихах» и в нескольких других лучших его творениях. В этих стихотворениях  немало от поэтики Блока.

   Ни «примитив» Свиридова, ни слова Гаврилина о возможности бессловесной передачи сути поэзии Рубцова языком симфонии нас не должны смущать и, тем более, вводить в заблуждение. Они – свидетельство уникальности поэтического мира Николая Рубцова, перед которым встали в некоей растерянности музыкальные титаны эпохи – Свиридов и Гаврилин.

   Свиридов пишет, что для создания музыки на стихотворения Рубцова не нужны никакие украшательства, побрякушки, ухищрения. Зато нужно сопереживание её в высочайшей степени. И только такое соитие может дать толчок вдохновению. Даже откровению, «которое посещает только великие души».

   Мистическое присуще большой поэзии. Оно – как некое облако турбулентности, на котором покачивается душа стихотворения. Что-то такое, что внутри стихотворения и вне его. И это «вне» не возьмёшь в руку, не помнёшь пальцами, не ощутишь плоть, не захватишь в плен словом: оно тут же отдаляется, как манящий и многозначный призрак. Невольно думаешь о живой душе стихотворения, посылающей нам таинственные, глубокие символы. Они беспрестанно, при каждом новом прочтении, как протуберанцы, исходят от «плоти» стихотворения, не принижая его, а духовно расширяя. Сам Рубцов чётко определил мистическую сторону своей поэзии как «жгучую тайну». Ей овеяны десятки именно лучших его стихотворений: «На ночлеге», «Вечерние стихи», «Отплытие», «Над вечным покоем»…

  Именно во взгляде с моря на сушу, именно в возвращении из походов на землю звучит будущий Рубцов, становится и крепнет его голос. Более того, в реальном или мыслимом возвращении земной тверди под ногами ласкают наш слух излюбленные поэтом и нами образы, вошедшие в его шедевры: «мрак полей», «ржание стреноженных лошадей», «тёмный сосновый бор», «сырая и тёмная» осенняя ночь, прощания на ветру, стон проводов…
   Но и ещё главней: возникает щемящая мелодия рубцовского стиха с аскетизмом простой радости – среди «волн и скал», «жестокого океана», «знобящего норда».  Море обнаружило «смертную, жгучую связь», заострило её, чтобы через несколько лет расцвести ей в первых рубцовских шедеврах. А сам поэтика моря навсегда покидает Рубцова, лишь несколько раз отозвавшись эхом в стихотворениях.

   Рубцов говорил и о невозможности «ремесла» в обуздании творческого ветра поэзии: она – ветер, солнце! Наверное, думаю я, поэта время от времени поражала способность Пушкина объять своим гением такие разнородные стихии русской жизни, русской природы, истории, пространств. Не мог он это не чувствовать! Масштаб «молний и гроз»», которые нужно было приручить великому поэту «трудом ума, бессонницей больного», представлялся Рубцову безбрежным. Может быть, поэтому он находит такой эквивалент слова – «стихии».  Здесь ведь не только великое поле истории, открывшееся Пушкину, не только её разнородные сословия, не только её разнородное и противоречивое бытие, но и само русское «сверкающее слово», существовавшее ещё безнадзорно.

   "Листья осенние" - настоящий космос, куда поэту удалось вместить языческое, обнаженное чувствование русского бытия, отблески мифологии, растворение лирического героя в мире, в природе, в любимой им поре "осеннего распада", в трудно отличимом слиянии состояние её и поэта... Какое-то удивительно аскетичное ночное житие и - отчасти - гибельное просыпание утра осени и героя. Трепет сладости, по сути, горестного бытия и ощущение угрозы, окончания "золотого сна".  "Какое могучее, воистину русское стихотворение!" - мог думать великий композитор Георгий Свиридов, расслышав в нём пучины открывшейся и захлестнувшей его музыки шедевра.
  Но остается только сожалеть и гадать, какой бы была музыка гения.
  Но ведь такой выбор Свиридова уже нас ободряет, не правда ли?