Публицистика. Баня

                Баня.
   
  Перед самым Новым годом ударили такие морозы,  старенький мой домик в Татьяновке не выдерживал, несмотря на раскаленную печь,  углы промерзли  насмерть.  Про баню и говорить нечего, заледенела. Я потоптался у двери, заглянул внутрь и разжечь каменку не решился. Выход был один, проситься к Чуркину попариться. Благо, баня его хорошо знакома, мылись там как-то осенью с Николаем Егоровичем Коковым, нередко с  Чуркиным махали вениками, а то и втроем. 
 С такими выгодными мыслями и планировал навострить валенки к Чуркину, но дед сам показался  перед обедом. Увидел, видно, мой икромет во дворе возле бани, о ней и завел разговор. Дескать, у нас под каменкой уже давно дрова пылают, не мучайся зря со своей.
 - Ты того, не стесняйся сегодня. Я уж постараюсь, натоплю. Егорыч придет, ты да я, вот и вся баня. Сыновья не будут. Они на другом конце деревне  празднуют Новый год. У старшего,  Антоши, якри его. Это бабы ихние тень на плетень  ведут. Всегда у отца были, а тут на тебе, закипело Новый год самостоятельно праздновать. Ладно, удумали, пусть пляшут.
     Сосед еще постоял возле меня, покряхтел, напоследок философски заметил.
     - Пусть пляшут.
   И заскрипел подкостыльником к своему дому. Он давно уже быстро не ходит. Ни возраст не дает, ни здоровье.
   Так мы и оказались вместе с Николаем Егоровичем в бане у деда Чуркина. Уговорились на пять часов, но я по-соседски рассудил быть в гостях чуть пораньше, поговорить с дедом.
   Петр Васильевич спиртного на дух не признает. Потому я  решил взял с собой настоящего индийского чая, рыбки копченой, да фруктов, что привез из города. Не весть какие разносолы по случаю праздника. Но все-таки не с пустыми руками. 
  Не успели одолеть с Петром Васильевичем и по стакану горячего чая на смородинном листу (свои травы полезней, посчитал дед, мой индийский отложили на потом), как в дверь постучался Коков. Обындевел на декабрьском морозе, ресницы и те в снегу. Коков морозу не боится, фуфайка распахнута, грудь голая.  Вопреки своим традициям плакаться на здоровье летом, зимой он только похохатывает.
 - Иду сейчас. Шарик сидит в будке дрожит. Вроде и кормлю подлеца, а морозу боится. Че, говорю, милый, в калачик крутит?  Это тебе не к Шишкиной Розке сигать. Потерпи, месяца через два потеплеет.
 - Егорыч, перед банькой чайку со смородиной, – засуетилась Мария Антоновна.
 - Не мешало бы. Только настоять его нужно лучше. Смородина чистит организм. Я тебе Мария так скажу, травами и лечусь. Давно бы вы уже меня похоронили, да травы спасают.
 Коков неожиданно стал рассказывать Марии Антоновне, как в прошлом году выгонял настоем мухомора  глистов. И весьма преуспел в этом деле. Медицинскими терминами он владел слабо, все описывал понятным языком.
 - Ты бы того, отошел с разговорами от стола, хотя бы перед праздничком - прервал его Чуркин, – люди чай пьют.
  Здоровяк Коков почему-то побаивается тщедушного Чуркина.  Вот и теперь, прервал себя на полуслове, пообещал Марии Антоновне поделиться опытом позже, сам взялся за стакан.
  После чая принялись собираться в баню. Командовал Чуркин. Приготовила ли жена полотенца,  поставила ли снова чаю, чтобы с баньки еще раз пропотеть, готов ли ужин. Только после этих приказов, понятно ни кому кроме Чуркина не нужных, мы дружно пошли в предбанник.
 Чуркин чистоту любит. Еще в прошлом году просил Андрея Литовченко, тот и в бане, и в предбаннике поменял обшивку. А оббивает баню дед вагонкой из осины. Дух тогда легкий, приятный.
   Пока раздевались, старики вспоминали молодость. Коков рассказал Петру Васильевичу, как он в армии парился. Даже комбат, вот был здоровый мужик, не пересиживал его на полку.
 - Не умеют они жар держать, - хвалился старик, -  веник ходить и ходить должен, остановился, сбил дыхалку, считай отпарился. Помню, как-то поехал к брату на Дальний Восток. К Гошке, - повернулся он к Кокову, - вот парильщик, этот понимает в жаре толк.
 - Гошка  веник в руки взял?
 - Что?
 - Ничего, я его сколько помню, заскорузлый как  сапог, бани боится, вечно стороной ее обходил.
 - Ты Григория не трожь, - огрызнулся Коков, - он вашим Чуркиным не чета. Заскорузлый!  Гришка еще подстрелом был, а уже  парился. Да кто его на полке пересидел. Забыл, как мы на этом вот полке после сева отмывались? Гошка тогда тебя так усидел, ты с угару даже в клуб не пошел. Седина у тебя, Петро, всю память из мозгов вымела.
 Чуркин, сраженный неопровержимыми доводами, замолчал, а удовлетворенный Коков  пошел в баню.
 - Путаешь ты,  - вдруг запетушился Чуркин, замотал своей малюсенькой головкой в короткой щетине седины. – В ту весну, когда мы с тобой на сеялках стояли, Гошка уже на Дальний Восток уехал. А угорел ты, не я. Прыська еще в девках была, помогала тебя откачивать. Она живая. Давай спросим. Я вытащил тебя в предбанник. Смотрю, Прыська идет. Кричу: помоги. Правда, спасибо, подошла. Она тебе лоб холодным полотенцем перевязывала, пульсу щупала. Иди и спасибо ей скажи, так бы давно окочурился.
  - Я, окочурился! Прыську твою саму всю жизнь щупали. С надсады, поди, ее Гришка и копыта откинул в пятьдесят лет. Она за семьдесят лет хоть одно доброе дело сделала, хорошее слово сказала? - не сдавался Коков, - Гошка на Восток мотнул, когда Иван Иванович Тугов председательствовал. А мы при Лелюшкине сеяли, а его Виктор Абрамович поменял. Мерекай, хоть перед праздником.
  Старики петухами смотрели друг на друга.  Наконец более мудрый Чуркин махнул рукой и рассмеялся: все равно не расставим, как было, пошли греться.
 В бане Коков, по закону, окатил все горячей водой, потом открыл дверцу каменки, подсушил воздух и лишь тогда уселся на просторный полок.  Чуркин с сипением уполз за ним, мне ничего не оставалось делать, как примоститься на краешке рядом.
 Несмотря на пятиградусный мороз на улице, баня действительно была натоплена здорово. Жаром пробирало сразу. В дверцы каменки светились малиновые камни.  Коков на глазах свежел как годовалый младенец, редкие морщинки совсем потерялись на его молодом лице.
  Старики под старость сберегли здоровье по-разному. У Чуркина по всему телу отливала синева.
 Коков охал и охал. Наконец слез с полка, кивнул и Чуркину спуститься, а мне велел остаться.
 - Сейчас поджарю, - пошутил он и ахнул в каменку ковш горячий воды.
 Пар не вырвался, взорвался с раскаленных камней. Волос на голове угрожающе зашипел.
 - Маши веничком, маши, - наставлял ветеран, потом вдруг рассердился. – Стоп, стоп. Ты мне глаза выстегаешь или сам себя инвалидом сделаешь. Дай веник, я сам.
   Каждый хлопок заставлял вскрикивать. Показалось, что в споре стариков прав был Коков. Такой угореть  не мог, скорее баня сгорит, чем он жары испугается. Вряд ли ему в тот день баба Прыся «пульсу щупала».
После того как  меня сняло с полка, Егорыч уселся там поосновательней и командовал Чуркиным. Худющий как воробей Петр Васильевич подкидывал снизу в каменку. Коков периодически спрыгивал с  полка, хватал  на себя ведро ледяной воды и снова шло кряхтенье и мычанье.
 Затем Кокова на полку сменил Чуркин. По ветхости Петр Васильевич уполз туда  с трудом, но веником махал как правдашний. Даже сипеть перестал.
- А вот я тебя парком, - пугал его Коков и сыпал в каменку очередной ковш воды. Невыносимо было сидеть даже на полу.
 Чуркин как залез синим, так и проскрипел вниз таким же. В предбаннике мы уселись на выскобленные Антоновной  лавочки. 
 Коков разлил из графина приготовленный ею квас. По-моему, старики опять налаживались спорить.
 - Я тебе прямо скажу, - махал Чуркин пальцем в сторону Николая Егоровича, - ни кто у нас в деревне как Колька Тугов не парился, ты же смароковал  Гошку прилепить. Он тебя на три года младше, а мы на сеялках стояли нам по семнадцать было. Скажи, мог Гошка тогда на Дальний Восток уехать? Его же туда в армию призвали, а уж потом он остался.
 - Не семнадцать, а по двадцать два. Ты  женатый был, а Варвара моя сюда по распределению приехала, я к ней еще только принюхивался. Завтра у Варвары спроси, она скажет. А еще лучше у Антоновны. Твой старший, с какого года? Пятидесятого. Мерекай. 
В том году Иван Иванович Тугов и председательствовал. Во как было. Меня тут не захомутать, голова еще работает.
 Слушать пустые перебранки  не хотелось, я решил перевести разговор на зимнюю рыбалку. Для начала поинтересовался у Кокова, он любитель, берет ли в такие морозы рыба. Не далее как с неделю назад Коков угощал меня свежими окунями.
  Егорыч охотно стал рассказывать, как они однажды с дедом  пошли  на налимов в декабре. Тогда тоже под пятьдесят давило. За ночь поймали пятнадцать штук и каждый килограмма по три. А потом, сколько не ходили, как отрезало. На той рыбалке, оказывается, Егорыч застудил мизинец. Столько лет прошло, а до сих пор аукается. Болит палец. С него и все другие болезни приключились.
  - Организм живой, - качал он головой будто потерявший все на страшном  пожаре человек, - одно затронул, остальное само посыпалось. Рыба меня в азарт кинула, про мизинец и забыл. Видно кость изнутра промерзла. А может и  мозги застудил, муть какая-то с тех пор перед глазами.
- Помню твоего деда, он ни когда толком и не рыбачил, – заспорил Чуркин. –  Дивно, как вы еще в тот раз чего-то взяли. Вот мы с Ерохой на Палатовой старице в ноябре ставили морды. Щурята уже задыхались. Как поперли, за ночь два мешка. А жирные подлецы.
 - Над моим дедом не смейся, –  аж засвистел с обиды  Егорыч, – слава богу, с ним без рыбы не жили. Помню, притащил он щуку: на плече голова, а хвост по земле тянется. А дед-то был в деревне не самым присядистым, не чета нынешним утятам. Вот какую рыбу он ловил.
- Мы с Ерохой такой мусор выбрасывали сразу. Старая щука хуже каната. Не разжуешь, если только на котлеты.
 - Что вы ловили с этим Ерохой. У него и лодки-то своей не было. Поди, воды как огня боялся.
 - Ероха и спал в воде, - сплюнул Чуркин. – счас бы ему рядом на речке ровного и не было. Если только Ваня Попандопуло.
  Старики еще поспорили, но у же с неохотой, и мы снова ввалились в баню. Чуркин сразу уселся на полок, Коков, знавший распорядок его второго пара, опять саданул в каменку  целый ковш.
- Попал, - поздравил его Васильевич, - помоги-ка еще разок. Спину пощекочу.
 Чуркин ворочался с одного боку на другой. То хлестал себя веником, то тер им бока. Потом Петр Васильевич в изнеможении лежал на полку и жмурился.  Коков периодически поливал его ледяной водой из ковша, похлопывал веничком. Оставалось только удивляться, откуда в соломинке Чуркине такая выживаемость.
 После Чуркина Коков велел отправляться на полок мне.  От пара уши скручивало в трубочку. Само собой поплыли  отрешенные мысли, с преобладанием понимания бренности  всего живого. Внутренний голос подбадривал: не ты первый. Но если голова соглашалась, ноги, покидать этот мир, были не согласны, сами выкинули меня в предбанник. Хотелось выбежать на улицу и посидеть в снегу. Пятидесятиградусный мороз казался единственным спасением.
 Сам Коков парился еще четыре раза. И всякий раз после него на полок закатывало Чуркина.
 - Ну  и крепки старики! – вырвалось у меня.
 - Не то здоровье, - не согласился Коков, - раньше парились. Теперь, брат, как получится. Машешь веником, а сам думаешь, может последний раз.
 Наконец пошли в дом. После бани долго сидели в горнице у Антоновны, утирались пушистыми полотенцами. Чуркин в это время колдовал что-то с чаем. Клал в смородину бруснику, лист березы, для запаху  крошил сухой малины, еще какую-то траву.
 - С Новым годом, что ли? - пригласил он нас за стол.
- Ни кто их не считает, года наши, - Коков расстегнул почти все пуговицы на рубашке. Его могучая грудь дышала вольно, - сами летят. Оглянусь, а жизни-то не видел. Все прошло как день.  Только сейчас начинаю мерекать, что к чему.
 - Если Коков считает, что семьдесят пять лет еще не середина жизни, сколько он хочет прожить, - подумал я.
Чуркин словно угадал чужие мысли, засмеялся
- Если ты, Егорыч, жизни не видел, нам и рта не разевать.
 Коков опорожнил стакан чая, посмотрел на соседа обиженно.
 - Все так говорят. Я бы лучше двадцать пять лет прожил без болезней, чем семьдесят пять в вечной тягости. Все нервы. Один Шурка Ванин чего стоит. Попил он моей кровушки. А проходимец Троценко? А мизинец отмороженный?
 Часы на стенке пробили полночь, прервали монолог соседа. Пришел Новый год. Встретили мы его, как и положено, чистыми телом и, наверное, душой.
                Анатолий Статейнов.