Этюд 3. Отрывок из романа

В начале зимы тридцать второго года Семён решил отпустить усы. Они отрастали густыми, жесткими и сразу придали его лицу ту самую купеческую основательность, которой ему, несмотря на власть и печать в кармане, порой не хватало. В зеркале на него теперь смотрел настоящий хозяин, прямой наследник лементьевской хватки.
В это время в Касатоновке полным ходом шло строительство второй базы и мельницы нового типа. Вальцевой. Семён, будучи заведующим «Заготзерна», рассудил, что мотаться каждое утро из Узловой в страду не по чину, и решил на летнее время перебраться в село. Жена с сыном оставались в Узловой.
— Там тесновато будет, Инюсь, — говорил он, пряча глаза и нарочито грубо затягивая ремень портупеи. — Один я, на лето лишь. Там домишко на самом краю, в дом Костомаровых вселюсь. Ты здесь справляйся без меня, с мамой  Таисией. Гера пусть по хозяйству помогает, не маленький уже. А я в Касатоновке при вальцовке буду, там сейчас глаз да глаз нужен.
Инна слушала его, и внутри у неё всё каменело. Упоминание матери Таисии, прозвучало как попытка прикрыться семейным долгом, но её не обманешь. Она слишком хорошо помнила, как еще до их свадьбы отец, старый Игнатьев, в сердцах бросил Семёну: «Гляди, Дашка эта тебе боком выйдет! Не позорь дочь мою, не доводи до греха». Слухи об этой «звериной» связи с Дашкой Петуховой тянулись за Семёном годами, и теперь Инна понимала: он едет на этот край села не к зерну, а чтобы быть в одном дворе с той, которую так и не смог вытравить из памяти. Подозрения, в которые она годами запрещала себе верить, теперь окончательно обрели плоть.
Инна посмотрела на тринадцатилетнего Герасима — в его лице уже проступала отцовская порода, та же упрямая складка у рта. Ей стало страшно, что сын когда-нибудь узнает об этой «собачьей любви» отца, которая сильнее совести и семьи. Но сказать что-то поперек Семёну она не решилась. Она лишь молча кивнула, провожая его к телеге.
Дом Костомаровых находился почти на  самом краю села, почти у самого леса — средненький, потемневший от таёжных ветров пятистенок, который Василий, давно осевший в Узловой при депо, оставил за ненадобностью. Место было удобное: в стороне от деревенского шума, но и до новой мельничной базы рукой подать.
Юрий Петухов к тому времени тоже вернулся из города — насовсем. Как ценному токарю и будущему комбайнеру, Юрию полагалось отдельное жилье поближе к ремонтным мастерским МТС, которые закладывали тут же, на окраине.
Объяснялось всё просто: оба дома на отшибе — и костомаровский, и соседний, где раньше жила  Серафима Федоровна, — отошли под ведомственный фонд строящейся базы. Юдин, заправлявший распределением, рассудил по-хозяйски: поселить ведущего мастера бок о бок с начальником. Так и наряды выдавать быстрее, и порядок на краю села соблюдать сподручнее.
Так в тридцать втором году эти два старых дома, зажатые между деревенской улицей и подступающим лесом, объединились общим двором. Семён, едва завидев соседей, первым делом велел подправить общую ограду. Он сам выбрал невысокий штакетник, едва доходивший до пояса.
Дарья, с тяжелой косой и глазами испуганной косули, при виде Семёна невольно втягивала голову в плечи. Она помнила его еще девчонкой, и этот его новый вид, и звериный блеск в глазах вызывали у неё дрожь. Юрий же, сутками пропадавший на базе, радовался отдельному дому и не замечал, как на этом глухом краю села Семён уже начал расставлять свои силки, превращая их общий двор в тесную, скрытую от чужих глаз ловушку.
Когда из города вернулся Юрий Петухов, Семён сам пришел к нему. Он не стал вспоминать старую вражду и ту страшную драку в ледяной воде  Гремучей в шестнадцатом году. Напротив, он говорил вкрадчиво, по-соседски:
— Хватит по углам маяться, Юрок. У родителей тесно, а ты человек заслуженный, токарь. Переходи в дом Серафимы, он под моим ведомством. Жить будем в одном дворе, бок о бок. Ты мне помогай с техникой на базе, а я тебя со временем своим замом сделаю. Выведу в люди, печать в руки дам.
Юрий, окрыленный такими посулами и возможностью наконец съехать от родителей, после некоторых раздумий согласился. Он перевез Дарью и пятилетнего Димку в соседний дом, не подозревая, что за этим широким жестом Семёна скрывался холодный расчет. Семён испытывал к Инне сильную привязанность, она была его настоящим домом и опорой. А Дарью он совсем не любил. Но в нём жила иная, темная потребность. Ему было необходимо, чтобы эта женщина, из-за которой когда-то разгорелась вражда, была всегда под рукой, на расстоянии окрика. Ему доставляло звериное удовольствие видеть её каждый день через низкий штакетник и знать, что её муж сам, своими ногами, пришел в эту западню, купившись на обещания власти.
А дом Лементьева, в центре села на возвышении, у сельского пруда, всё ещё стоял заколоченным.
 Огромный, срубленный из отборной лиственницы, он казался немым памятником ушедшему времени. Окна, забитые досками накрест, смотрели на Касатоновку слепо и хмуро, словно обижались на новых хозяев жизни.
Михаил, сын Федора Лукича, недолго пробыл в родных стенах после возвращения из плена. Видно, слишком тяжело было ему, бывшему офицеру, видеть руины отцовского дела и чужих людей в управлении. Получив в сельсовете документы и признание прав на «наследство», он, к удивлению многих, не стал обживаться. В том же тридцатом году Михаил собрал нехитрые пожитки и снова уехал — на сей раз в город, в Томск, искать своего места в новой реальности.
Дом остался под присмотром сельсовета, пустой и гулкий. Только ветер иногда хлопал оторванной ставней, да местные мальчишки обходили усадьбу стороной, поговаривая, что там до сих пор бродит тень старого барина. Семён, въезжая в Касатоновку, старался лишний раз не смотреть на этот дом, неизменно встречавший его поодаль, чуть в стороне от  дороги — слишком много он напоминал о временах, когда сам Семён был лишь кучером, а не районным начальником с печатью.
А здесь, на окраине, в одном дворе, жизнь текла своим чередом, и Семён с присущей ему хваткой взялся за дело. Он обживал костомаровский пятистенок по-хозяйски, привнося порядок туда, где годами царило запустение.
Первым делом заменил старую кадушку для питья на новую, из свежей лиственницы, пахнущую смолой. На узких, темных окнах появились чистые занавески. Скрипучий, проваливающийся кое-где пол он подровнял, настелив новые доски. Не забыл и о ступенях крыльца — подлатал их, чтобы не шатались под его тяжелым, уверенным шагом.
Дом преображался, приобретал вид жилья, где есть хозяин, а не временщик. Но все эти хлопоты были лишь прелюдией всего остального. Он всё чаще находил повод зайти к соседям, чтобы лишний раз увидеть Дашку, прикоснуться к ней своим тяжелым, властным взглядом, который теперь, казалось, имел полное право на всё, что находилось за низким штакетником....
Прошел очередной знойный день. Семён с утра до позднего вечера пропадал в своей конторе-будке на новой базе: принимал подводы, сверял накладные и выжимал из колхозов последние крохи плана. Он чувствовал себя здесь полноправным владыкой, и даже пыль, оседавшая на его отглаженной куртке, казалась ему свидетельством его власти над этим урожаем.
Юрий же выматывался до предела. До самого обеда он не разгибал спины у токарного станка в мастерских МТС, вытачивая капризные детали, а затем уходил в поле — делать проверочный круг на прицепном «Сталинце». Этот комбайн прибыл ещё год назад и был здесь один-единственный на всю округу.
Юра хоть и вступил в колхоз недавно, но в поле выходил не как все. Он был человеком МТС — при технике, при металле. Пока рядовые колхозники с прошлого года  за трудодни спины гнули, Юра у токарного станка вытачивал новую жизнь, не замечая, как эта самая жизнь за его спиной, в его собственном дворе, превращается в чужую собственность Семёна.
В Узловой вечерний чай в доме Игнатьевых превратился в тяжелый допрос. Пантелей Кузьмич, побагровев лицом, отодвинул блюдце так, что оно жалобно звякнуло о самовар.
— Слышь, Таисия! — рявкнул он, и борода его гневно затряслась. — Опять зять твой в Касатоновку укатил. «Страда, заготовки»… Тьфу! Поет складно, а у самого рожа масляная. Не иначе, опять за свое взялся, за девок своих! За ту Дашку, пропитуху лесную! Сволочь… Убью, если доподлинно узнаю, что он там за штакетником вытворяет. Перед людьми позор, перед дочерью грех!
Таисия вздрогнула, прижала руки к груди, пытаясь утихомирить мужа.
— Ну что ты, Пантелей, тише… Человек при должности, в колхозах сейчас строго, учет нужен, мельница новая…
— Колхоз у него в голове, как же! — Игнатьев сорвался на крик и с такой силой грохнул кулаком по столу, что зазвенели ложечки в стаканах. — Ему бы с этим лементьевским сынком, с Михаилом, в одной камере сидеть, на нарах гнить! Враг он, Таисия! Нутром чую — враг. Присел к нам на общий обоз, пригрелся под моей крышей, печатью прикрылся... А сам только и глядит, как бы всё прахом пустить ради своей звериной похоти!
Пантелей Кузьмич тяжело задышал, лицо его пошло багровыми пятнами.
— Революцию он не принял, — прохрипел он, подавшись вперед. — Помню я, как он от своего барина Лементьева сбежал. Не по идейности, нет! А потому что тот его, кучера своего, заставлял наравне с простыми мужиками дорогу зимой в Николаевск торить, чтоб муку возить. Горбатиться не захотел, белоручка! А я в восемнадцатом году в партию вступил, кровью и мозолями эту власть строил! А он до сих пор не в колхозе! Да ещё и паскудством занимается на виду у всех жителей. Ух, получит он у меня! Дождется, когда я оглоблю об его хребет переломаю!
Таисия вжала голову в плечи, боясь перечить мужу. Она знала: если Пантелей вспомнил про свой партбилет и восемнадцатый год, значит, пощады Семёну не будет. Старый Игнатьев не прощал тех, кто «присел на обоз», прикрываясь чужими заслугами.
Весь год Касатоновка жила как в тумане. Колхоз, созданный еще в тридцать первом, существовал больше на бумаге да в яростных криках на собраниях. Своего председателя не было — делами заправлял наезжавший из города председатель сельсовета, сухой и вечно спешащий человек из Новосибирска. Он мало что понимал в земле, зато крепко верил в циркуляры. Его правой рукой и фактическим хозяином в селе оставался Юдин. Арсений, как зам, знал в Касатоновке каждую избу и каждый характер, тихо направляя волю городского начальника в нужное русло.
Но в самом начале августа тридцать второго года безвластию пришел конец. Из города прислали назначенца — нового председателя колхоза, очередного «железного» человека в поношенном френче. В недавнем прошлом он тянул лям в должности завфермы где-то под Новосибирском, а потому в Касатоновку прибыл с повадками заправского надзирателя: смотрел цепко, говорил отрывисто и во всём чуял непорядок.
Семён встретил эту новость с кривой ухмылкой. В своей конторе-будке он понимал: теперь в Касатоновке станет тесно. Если раньше он, заведующий «Заготзерном», был единственным полновластным «барином» на этом краю, то теперь придется делить власть.
— Прислали-таки комиссара, — басил Семён, разглаживая усы и глядя в окно на то, как новый председатель обходит склады. — Ну что ж, посмотрим, чья печать окажется весомее, когда зерно в мешки пойдет.
Пока новое начальство принимало дела, Семён только крепче стиснул узду. Для него этот пришлый человек был лишь помехой, лишними глазами, которые могли помешать ему и дальше «хозяйничать» в общем дворе.
Там, под завывание новой вальцовки и надсадный гул «Сталинца», он продолжал водить шашни с Дашкой, совсем не помня яростных кулаков Юрия на Гремучей.
Не помнил в том смысле, что был теперь твердо уверен: Юрка Петухов больше не посмеет на него напасть. Времена изменились. Теперь он был для Юрия не просто соседом, а начальником и господином, чьё слово могло в одночасье переломить любую жизнь.
«А если нападет этот сморчок опять… — думал Семён, разглаживая жесткие усы и провожая взглядом покрытого копотью соседа, — то я ему мигом устрою… ссылку».
Эта мысль приятно грела нутро. Власть опьяняла его сильнее самого крепкого самогона. Семён верил, что теперь он защищен своей должностью, как броней, и никакая старая обида не прошьет этот щит. Он смотрел на штакетник уже не как на межу, а как на границу своих владений, где всё — и хлеб в закромах, и женщина в соседском доме — принадлежало ему по праву сильного.
Но он не видел, как в редкие минуты отдыха Юрий, стоя у своего «Сталинца», сжимал гаечный ключ так, что белели костяшки пальцев. Ссылка была далеко, а ненависть — здесь, в одном дворе, запертая до поры под низким штакетником.
Прошло дня два, как назначили нового председателя. Август лишь разошелся, стояло самое начало месяца — самое пекло страды. Вечером Семён сидел на крыльце костомаровского дома, глубоко затягиваясь самосадом, и не мог найти себе места. В наступивших сумерках огонек его цигарки вспыхивал ярко и тревожно. Он смотрел через низкий штакетник на соседское крыльцо, где в неверном свете керосиновой лампы мелькала тонкая тень Дашки.
Юрий снова задерживался в мастерских МТС. Тишина на окраине стояла такая, что слышно было, как в лесу ухает сова. Но Семёну было неспокойно. Этот пришлый Докучаев, бывший завфермой, уже сегодня днем обходил амбары и совал нос во все щели.
— Докучаев... — Семён усмехнулся в усы, пробуя фамилию на вкус. — Ну, значит, и будет всем докучать. А особенно мне.
Он выпустил едкий дым, не сводя глаз с соседского огонька. «Ишь, законник приехал, — думал он. — Попробуй только сунься в мой двор со своими проверками...» Он раздавил окурок сапогом и поднялся. Присутствие нового председателя лишь раззадоривало его звериную натуру: теперь его власть над Дашкой и Юрием становилась еще слаще, потому что была тайной, скрытой от этих лишних, «докучливых» глаз.
Инна всё чаще ловила себя на том, что подолгу стоит у окна, выходящего на дорогу к Касатоновке. В августовском мареве горизонт дрожал, скрывая от неё то, что она и так знала нутром.
— Опять туда смотришь? — ворчала за спиной мать, грохая ухватом. — Зерно он там караулит, Инка, заготовки у него... Успокойся ты.
Инна не отвечала. Она видела, как в ту сторону тянутся обозы, как по ночам багровеет небо над новой вальцовкой, и чувствовала — там, за две версты, Семён окончательно срывается с цепи. Подозрения, которые она годами прятала за гордостью хозяйки, теперь жгли сердце сильнее, чем полуденное солнце. Она знала, что за низким штакетником костомаровского дома её муж не просто «хозяйничает», а забирает то, что ему никогда не принадлежало.