Алеко Константинов Бай Ганю в бане Бай Ганьо в бан

„БАЙ ГАНЬО В БАНЯТА” („БАЙ ГАНЮ В БАНЕ”)
Алеко Иваницов Константинов/ Щастливеца (1903-1996 г.)
                               Писатели Болгарии
                               Перевод: Клавдия Бучинская и Чавдар Найдов-Железов


Алеко Константинов
БАЙ ГАНЬО В БАНЯТА

– Чакайте аз да ви разкажа мойта среща с бай Ганя – обади се Стойчо.
– Хайде, разказвай – извикахме всинца, защото знаем, че Стойчо умее да разказва таквизи комедии.
– И това беше във Виена. Седя си една сутрин в кафенето, Мендля, поръчал съм си чай и взех да прегледам нашите български вестници. Бях се вдълбочил в една много интересна статия, в която се разправяше начинът, по който конституцията може хепидже да се покътне, даже съвсем да се разглоби и пак да си бъде непокътната… Чета си така, увлякъл съм се, по едно време като кресна над ухото ми едно: „О-о-о! Добър ден!“ – и една потна ръка сграбчи десницата ми. Дигам си очите: един широкоплещ, черноок, чернокос и даже чернокож господин, със засукани мустаки, със скулесто лице, с бръсната поникнала брадица, облечен (в какво мислите?) в редингот, не закопчан, под жилетката му два-три пръста червен пояс, с бяла (по нашенски бяла) риза, без вратовръзка, с черно, накривено калпаче, с ботуши и един врачански бастон под мишница. Млад човек: да има, да има най-много тридесет години.
– Извинете, господине – казвам му аз със смирено учудване, – аз нямам удоволствието да ви познавам.
– Какво? Не ме познавате ли, кайш? Ти нали си българин?
– Българин съм.
– Е?
– Е?
– Е хайде, ставай да се разхождаме. Какво ще киснеш тука? Мен ме казват Ганьо. Ставай!
Нямаше нужда да ми казва, че е Ганьо.
– Извинете, господин Ганьо, аз не съм свободен сега.
– Ами че какво стоиш в кафенето, като не си свободен?
Не счетох за нужно да му давам обяснения. Но той не показваше ни най-малко желание да ме остави на мира и току ми изтърси:
– Ставай да ме водиш на баня. Де е тук банята?
О-хо! Да го водя на баня! Мен почнаха малко да ме взимат дяволите, ама се сдържах, и не само че се сдържах, ами ме и досмеша. Види се, че бай Ганьо имаше действителна нужда от баня: отдалечко дъхтеше на вкиснато. Нямаше какво да правя. Съотечественик – трябва да му служа. Па помислих си, и аз ще се възползувам от случая, ще взема един душ. Беше горещо. Тръгнахме и се упътихме към една лятна къпалня с широк басейн. Из пътя, като срещахме нещо по-забележително, аз все считах за нужно да указвам и обяснявам на бай Ганя, но забележих, че той неохотно ме слушаше и току пропущаше сегиз-тогиз равнодушно по някое „А, тъй ли е?“ или „Знам аз“, с което, види се, искаше да ми се препоръча, че не е прост. Или пресичаше думата ми с някой въпрос, съвсем неподходящ с това, което му обяснявах. Разказвам му например нещо за паметника на Мария Терезия на площада между Музеите, а той ме дърпа за ръкава:
– Я виж, онази там, със синия фустан, а? Как ти се вижда? А бе я ми кажи, как ги познавате вий коя е такваз, коя не е? Аз много пъти съм се бъркал, а? – Бай Ганьо допълва въпроса си с едно дяволско подмигване.
Пристигнахме в къпалнята. Сърцето ми се стягаше – то като че предчувствуваше това, което ще стане. Вземаме си на касата билети. Бай Ганьо иска „ресто“ с шаване на пръстите си, помъкнати в гишето. Касиерката му подава усмихнато остатъка, бай Ганьо се впива в нея с маслени очи, поемва парите и с една своеобразна кашлица си изказва чувствата. Тя прихва от смях, бай Ганьо, възхитен, засуква си левия мустак и си заклатва главата:
– Че фромоза еш домнета. А бе, Стойчо, я попитай дали знае влашки. – Щий румунещи? – пита сам бай Ганьо.
В това време влиза друг посетител и ний се вмъкнахме в общата зала. Околчест коридор. Наоколо стаички за събличане, прикрити със завески. В средата басейн, отделен от коридора с ниска дървена решетка. В басейна се слиза по няколко малки стълби. Заехме с бай Ганя две съседни стаички. Аз се съблякох набързо и влязох в хладния басейн. Във водата чинно и мълчаливо разтягаха мускулите си и пухтяха няколко немци. Бай Ганьо се бави дълго време и зад завесата на стаичката му се чуват пъшкания и се тракат някакви стъклени предмети; най-сетне отдръпна се завесата и той се яви в натура, с влакнати гърди и с нашарени от чорапите нозе – като държеше в ръка един възел: това бяха драгоценните мускали, вързани в една не дотам чиста кърпица, които той се побоял да остави в стаичката. „Отде знаеш, че стените им са здрави, ще откъртят някоя дъска, иди, че се дави подир.“ Той се огледа по стените на коридора, потърси някой гвоздей да закачи възела си; той мисли, че щом е стена, трябва да има и гвоздей по нея, и се обръща към мене:
– Ама простя работа тези немци, един гвоздей не им стига ума да забият, па казват, че ние сме били прости.
Като се убеди окончателно в простотията на немците, бай Ганьо сложи нерешително кърпицата си с мускалите пред входа на стаичката си, за да му са пред очите, доде се изкъпе.
– Ти я чуй, момче – обърна се той към мене, – ти хем се къпи, хем понаглеждай мускалите, па гледай и мен какво нещо ще изкалъпя. – И с тия думи бай Ганьо дигна единия си крак и стъпи на оградата… – Ти само гледай… Повдигна се, тури и другия крак, изправи се, прекръсти се и извика:
– Гледай… Яла, боже, помози… Хоп!… – И се хвърли във въздуха, изкриви краката си на кравай и – бух! – сред басейна.
Снопове вода бризнаха нагоре и се посипаха по главите на вцепенените от учудване немци: вълнисти кръгове отскочиха от центъра към краищата, преляха зад басейна, хлътнаха пак назад и когато водата подир няколко секунди се утаи и избистри, всякой от находящите се в банята можеше да види уморителните жестикулации на бай Ганя под водата. Той се повдигна нагоре, спусна си нозете, стъпи на дъното, изправи се със затворени очи и запушени уши, изтърси се от водата – пуф! – и пръсна вода през увисналите си мустаки – пуф! – и изцеди водата от косата и лицето си, отвори си очите, погледна ме и се засмя:
– Ха, ха, ха… а? Какво ще речеш?…
Аз не успях нищо да река, защото той се пусна хоризонтално над водата и почна с ръце да пляска повърхността, почна да плава по „гемиджийски“: пляс! – с ръката и ритне две текмета назад, пляс! – с другата ръка и още две текмета. Целият басейн закипя. Като че бяхме под някой водопад. Вълни запляскаха към краищата, вериги от капки бризнаха чак до насрещните стени.
– Туй се казва „по гемиджийски“ – извика през вълните тържествующият бай Ганьо. – Чакай сега да им покажем „вампор“ на кое викат.
И като се обърна по гърба си, той почна да нанася такива немилостиви удари с нозете си по повърхността на разпенената вода, щото бризги летяха чак до тавана. Той завъртя бързо ръце, за да изрази колелото на парахода: „Тупа-лупа, тупа-лупа, фйюууу“ – и бай Ганьо изсвири с уста. Немците окаменяха на местата си. Те, по всяка вероятност, приеха моя другар за някой новодошъл, не постъпил още в лудницата възточен човек и аз забележих по лицата им не толкова негодувание, колкото съжаление. А бай Ганьо, вижда се, прочете по лицата им безкрайно удивление на неговото изкуство и затова възлезе бързешката по стълбата, изправи се малко разкрачен, изгледа високомерно немците, почна да се удря геройски по влакнатите гърди и извика победоносно:
– Булгар! Булга-ар! – и още по-силно се удари в гърдите. Горделивият тон, с който изрече тази рекомендация, говореше много; този тон казваше: „Ето го, видите ли го българина! Този е той, такъв е той! Вий сте го чували само, сливнишкия герой, балканския гений! Ето го сега пред вас, цял-целиничък, от глава до пети, в натура! Видите ли какви чудеса е той в състояние да направи! И само това ли! Ехе, на какви работи още е той способен! Прости били българите, а! Гиди, чифути с чифути!“
– А бе я попитай има ли сапун – казва ми бай Ганьо, след като поизстина малко патриотическият му възторг, – я виж нозете ми на какво ся заприличали…
И наистина, нозете му не представляваха най-подходящ модел за Аполона Белведерски. Шарките на чорапите му бяха се отпечатали на кожата – и без това нечиста и обрасла. Впрочем с нечистотата не можем зачуди българите: не можем накара и най-разпалената фантазия да си представи нещо по-нечисто от туй, което може да ти представи самата действителност…
С тези думи свърши разказа си Стойчо.

               * Част от романа „Бай Ганьо“.


Алеко Константинов
БАЙ ГАНЮ В БАНЕ (перевод с болгарского языка на русский язык: Клавдия Бучинская и Чавдар Найдов-Железов)

– Давайте теперь я расскажу о своей встрече с бай Ганю, – сказал Стойчо {1}.
– Рассказывай, – отозвались мы, зная, что Стойчо умеет рассказывать о такого рода комедиях.
– Дело было тоже в Вене. Сижу я как-то утром в кофейне Менделя; спросил чаю и стал смотреть болгарские газеты. Углубился в одну интересную статью, где шла речь о том, каким способом можно конституцию сильно потревожить, а то и вовсе разобрать на части, в то же время оставив ее нерушимой… Увлеченный чтением, я не замечал ничего, как вдруг у меня над ухом раздалось громкое: „А-а-а, добрый день!“ – и чья-то потная рука схватила мою правую руку. Поднимаю глаза: широкоплечий, скуластый, черноглазый, черноволосый, даже чернокожий какой-то господин, с закрученными усами и небритым подбородком, облаченный – во что бы вы думали? – в сюртук нараспашку, с красным поясом, высовывающимся на два-три пальца из-под жилетки, в белой (по-нашему белой) сорочке, без галстука, в черной шляпе набекрень, в сапогах и с врачанской тростью под мышкой. Молодой: самое большее – лет тридцати на вид.
– Извините, сударь, – сказал я с легким удивлением, – я не имею удовольствия быть знакомым с вами.
– Как? Не знаком, говоришь? Да нешто ты не болгарин?
– Болгарин.
– Ну?
– Ну?
– Ну вставай, пойдем походим. Чего ты тут киснешь? Меня бай Ганю звать. Вставай!
Ему не было надобности говорить, что он бай Ганю.
– Извините, господин Ганю, я сейчас занят.
– А коли занят, чего ж в кофейне сидишь?
Я не нашел нужным пускаться в объяснения. Но он не обнаруживал ни малейшего желания оставить меня в покое и тут же выпалил:
– Вставай, своди меня в баню. Где тут баня?
О-го! Сводить его в баню! Я почувствовал приступ бешенства, но сдержался. И не только сдержался, а мне даже стало смешно. Видимо, бай Ганю в самом деле нуждался в бане: от него издали несло кислятиной. Ничего не поделаешь: как-никак соотечественник, надо было ему помочь. Я решил воспользоваться случаем и самому принять душ. Было очень жарко. Мы отправились в летнюю купальню с большим бассейном. По дороге, если попадалось что-нибудь более или менее любопытное, я считал нужным указывать своему спутнику и давать ему объяснения, но заметил, что он слушает меня неохотно, роняя лишь время от времени равнодушное „а“, „так-так“ или „знаю“, видимо этим давая мне понять, что он не так уж прост. Либо перебивал меня каким-нибудь совершенно не идущим к делу вопросом. Рассказываю ему, например, о памятнике Марии-Терезии на площади между музеями, а он дергает меня за рукав:
– Взгляни вон на ту, в синей юбке, а? Какая она, по-твоему? Скажи, как это вы их узнаете: которая такая, а которая – нет, а? Я сколько раз впросак попадал.
И бай Ганю дополнил свой вопрос злодейским подмигиванием.
Наконец пришли в купальню. У меня было неспокойно на душе: я словно предчувствовал, что будет. Взяли в кассе билеты. Бай Ганю потребовал сдачи шевелением пальцев, просунутых в окошечко. Кассирша, подавая, улыбнулась. Бай Ганю так и впился в нее маслеными глазками и, принимая деньги, выразил свои чувства многозначительным покашливанием. Кассирша прыснула со смеху. Бай Ганю в восхищении подкрутил левый ус и закивал головой.
– Че фромоза эш домиета {2}. Ну-ка, Стойчо, спроси у нее: понимает она по-румынски? Штий румунешти? {3} – спросил он сам.
Тут подошел новый посетитель, и мы отправились в зал. По кругу идет коридор. Вдоль него – кабинки для раздевания, закрытые занавесками. Посредине – бассейн, огороженный низкими деревянными перилами. В бассейн ведут маленькие лесенки. Мы с бай Ганю заняли две соседние кабины. Я быстро разделся и погрузился в холодный бассейн. В воде молча, степенно расправляли мускулы и плескались несколько немцев. Бай Ганю долго не показывался из-за занавески; оттуда слышалось только пыхтенье да позвякивание каких-то стеклянных предметов. Наконец занавеска отдернулась, и он появился в натуре, с волосатой грудью, узором от чулок на ногах и каким-то узелком в руке: это были драгоценные флаконы, завязанные в не первой чистоты платок, которые он боялся оставить в кабине. „Как знать, крепкие ли у них стены? Оторвут доску – и поминай как звали“. Он окинул взглядом стены коридора: нет ли какого гвоздя, чтобы повесить узел? Полагая, что раз есть стена, так должен в ней быть и гвоздь, он обратился ко мне с такими словами:
– Деревенщина эти немцы: гвоздя вбить не догадаются! А еще нас деревенщиной обзывают.
Окончательно убедившись в немецкой некультурности, бай Ганю нерешительно положил узелок с флаконами у входа в свою кабину, чтобы был у него на глазах, пока он будет купаться.
– Послушай, братец, – обратился он снова ко мне. – Ты купаться купайся, а сам поглядывай на флакончики. И на меня гляди: какую я сейчас штуку выкину.
С этими словами бай Ганю поднял ногу и ступил ею на ограду бассейна.
– Погляди только. – Потом встал другою, выпрямился во весь рост, перекрестился и с криком: – Гляди… Господи помилуй… Гоп! – бросился в воздух и, согнув ноги кренделем, – бух прямо в середину бассейна!
Фонтаны воды взметнулись вверх и пролились на головы застывших от изумления немцев. Волнистые круги побежали от центра бассейна к краям, выплеснулись за его пределы, хлынули обратно, и, когда через несколько секунд вода успокоилась и стала опять прозрачной, все находящиеся в бане могли наблюдать уморительные движения бай Ганю под водой. Вынырнув, он встал ногами на дно, выпрямился, зажимая пальцами глаза и уши, отряхнулся, – пуф! – вытер обвисшие усы, – пуф! – выжал воду из волос, смахнул ее с лица, открыл глаза, поглядел на меня и засмеялся:
– Ха-ха-ха… А? Что ты скажешь?
Я не успел ничего сказать, так как он лег на воду и начал шлепать руками по поверхности – поплыл „по-матросски“: шлеп рукой – два удара ногами, шлеп другой – опять два удара ногами. Весь бассейн закипел. Как будто мы попали под водопад. Волны побежали к краям бассейна, брызги цепочками долетали до самых стен.
– Вот это называется „по-матросски“, – торжественно кричал над волнами бай Ганю. – Постой, сейчас покажем им „вампор“ {4} по-ихнему.
И перевернувшись на спину, он принялся так беспощадно бить ногами по вспененной поверхности, что брызги полетели в потолок. Тогда он стал быстро вращать руками, изображая колеса парохода.
– Чух-чух, чух-чух. Фью-у-у! – засвистел он.
Немцы остолбенели. Они, видимо, приняли моего спутника за приехавшего откуда-то с Востока и еще не успевшего попасть в психиатрическую лечебницу сумасшедшего: лица их выражали не столько гнев, сколько жалость. А бай Ганю, видимо, прочтя на этих лицах безграничное удивление его искусством, поспешно поднялся по лестнице, выпрямился, слегка расставив ноги, бросил на немцев высокомерный взгляд, геройски ударил себя в волосатую грудь, победоносно воскликнул:
– Булгар! Булга-а-ар! – и ударил себя в грудь второй раз, еще сильнее.
Горделивый тон, каким он отрекомендовался, говорил многое. В нем слышалось: „Вот видите, каков болгарин? Да, да, он такой! Вы только понаслышке о нем знали, о герое сливницком {5}, о гении балканском! А теперь он перед вами, весь как есть, с головы до пят, в натуральном виде. Видите, какие он может чудеса творить? Да только ли это! Эх, на какие только он не способен дела. Болгары, мол, деревенщина. Глупые болгары, а? Эх, вы жиды, жиды!“
– Спроси-ка, нет ли у них мыла, – сказал мне бай Ганю, после того как патриотический восторг его немного остыл. – Видишь, на что у меня ноги стали похожи…
В самом деле, ноги его были не особенно подходящей моделью для ног Аполлона Бельведерского. Узор чулок отпечатался на их коже, к тому же нечистой и волосатой. Впрочем, грязью болгар не удивишь: даже самая безудержная фантазия не в состоянии представить себе что-либо грязней того, что представляет сама действительность…
Этими словами окончил свой рассказ Стойчо.

               1. – Давайте теперь я расскажу о своей встрече с бай Ганю, – сказал Стойчо. – В качестве рассказчиков А. Константинов вывел своих друзей, членов так называемой „Веселой Болгарии“, первых слушателей рассказов о бай Ганю.
               2. Какая вы красивая (рум.).
               3. Вы знаете румынский? (рум.)
               4. Вампор – пароход (от ит. vapore). Бай Ганю ошибочно считает это слово немецким. 
               5 …о герое сливницком… – Во время сербско-болгарской войны 1885 г. болгарская армия в бою у Сливницы одержала решающую победу.