Рубцов. Между двумя датами - 3

  Топос в поэзии Николая Рубцова существует как единое целое: малое питает державное, державное мягко переходит в малое (местное, родное, близкое, понятное). При этом «уменьшаясь в размерах», оно как бы одновременно централизуется, возвышается – становится осью самого важного! Деревня видится местом, где «виднее природа и люди», истоком духовного взросления, «чем-то святым». Миром, где «русский дух в веках произошёл». Миром, подарившим России, Руси – Пушкина и Кольцова, Ферапонта и Дионисия, Блока и Есенина, Левитана и Тютчева.
 
  Евгений Чепурных мне в письме: «Рубцов действительно умел незаметно изменять жизнь человека, который читал его стихи. Он делал его (этого человека) проще. Снимал с него модельный галстук и совал ему в руки коровью лепёшку. И если тот отдёргивал руку, то грош ему была цена.
  Жизнь вдруг становилась понятнее, естественнее и милее. В ней обнаруживалось много родни, ранее забытой и совершенно необъяснимой любви ко всему сущему».
 
  Может быть, думаю я, и наша сегодняшняя неудовлетворённость музыкальным воплощением поэзии Николая Рубцова обнаруживается в неполноте (надеюсь, временной) выражения музыкой самой сути, нерва  его творчества, раздробленности её в песенных вариантах – прежде всего.
  И мне остро и верно представилась мысль о духе поэзии Рубцова в её  симфоническом воплощении. Может быть, только через такие попытки мы приобретём пронзительную точность и полноту души его стихотворений? Я сейчас абсолютно серьёзен. Представляете, скажем, некий будущий триптих, в которых отразится и «достославная старина», и «тоска любви, тоска свиданий кратких», и «тихая моя родина»?...
 
  Образная составляющая лирики Рубцова не скудна – она проста и точна. Ей абсолютно чужды вычурность, неестественность, щегольство, всякое виляние и игра словом: «Внизу волнуется река, как чувство радости беспечной».
 
  Те, для кого стихотворения поэта начитаны, заучены, наверняка обращали внимание, как часто он обращается в своём творчестве к теме детства. «Нас оскорбляло слово «сирота»! Помните? Нищее, полуголодное детдомовское братство, как мне кажется, было лучшей порой в его жизни, и он обращается к трудному, но одновременному счастливому детству в своей поэзии часто. Сказывается это и в образной системе его поэзии, в частности, в сравнениях:
Природа у него «смеётся, как младенец», метель, как «дитя голосит», здоровые мужики «залились слезами, как дети», «качается флот, как дитя в колыбели», ветер, как дитяти, «всхлипывает… за углом потемневшего дома»…

  Пушкинская гармония стихотворения «Ферапонтово»  в бережном, уместном использовании  слов устаревших, высоких, книжных, поэтических: узрел, божье, грёзы, диво дивное, возвысил, досель, небесно-земной…  Стилевое единство языка совершенно.
 
  Родина поэта Николая Рубцова конкретизируется топонимически. Так она одомашнивается, утепляется: названием речек, сёл, деревень, святых мест, мест свиданий и встреч, расставаний… Так она становится ещё ближе каждому из нас. Выпестовывается единство общего и малого. Вплоть до безымянного хуторка, где живет добрый Филя, до мельничной запруды, где происходит объяснение с любимой, до, казалось бы, случайной беседки и тревожным, предгрозовым разговором с братом в ней…
 
  Его душа резонансно рождает «звуки, которых не слышит никто». Музыка воображаемая, чудящаяся звучит в нём самом, питаясь радостными и горькими воспоминаниями, сельскими холмами, лесами, болотами и омутами, порой «осеннего распада», «снегом освещённым»… Это согласное его душе хоровое пение самой России – так кажется мне без всякого преувеличения. Поэт «вслушивается в звуки». Ловит реликтовые излучения музыки Родины, Руси, России. Слышит их; и он сам себе режиссёр и оркестр, он сам руководит светлым и печальным детским хором в сосновом бору. Это внутренние вибрации. Они не могут оформиться в нечто устойчиво-музыкальное, они – как стоны и плачи – «отражают душу России». Поэтому так хороши и уместны здесь хоры и звоны как что-то всеобщее, соборное, притягательное, пронзительное, но не различимое в отдельных звуках… Хоры-призраки, печальные русские «лакримозы», выдуваемые из пространств, где «много серой воды, много серого неба…»

  В лучших стихотворениях Рубцова символизм имеет свойство обобщения какой-то характеристической черты русского национального духа, что, простите, почти непереводимо и необъяснимо человеку иноплеменному. Этот символизм, объёмность и глубина, тайна и непереводимость вырастают из совокупности деталей, картин, диалогов и монологов. Здесь с ног до головы нужно обрасти нутряным русским, нашей историей, «страданиями и битвами» – русским духом!

  «Душа хранит» относится к редчайшим в лирике поэта стихотворениям, где царит гармония. Пальцев рук хватит, чтобы перечислить подобные произведения в творчестве Николая Рубцова. Они, как правило, совершенны по форме и содержанию, почти неразложимы. Они несут в себе нечто чрезвычайно дорогое поэту. А это стержневое для его поэзии – прозревание «достославной старины»! Обращение поэта к «тайне древнейших строений и плит» давали его душе чувство исключительной гармонии. У меня стойкое ощущение, что прикосновение к истории лишало поэта состояния тревоги, смятения. Обращение к древности всегда почти высветляло его душу.