И об охоте тоже. Любовь зла...

(обыкновенные истории)

    
   В "буханке"* нас было шестеро. Директор фабрики Соловьёв, мы с братом Юрием и двумя легавыми собаками, молодой хирург Кирилл с западно-сибирской лайкой по кличке Амур и поммастера Сергей. Он и пригласил своего директора на охоту в родные места, а тот, не имея собаки, потащил и нас. Шестым был водитель, но он к охоте отношения не имел, в разговорах не участвовал и со своей "буханкой" представлял транспортную часть нашей охотничьей компании. Итак, нас было... Да! А собаки-то, прошу прощения! Нас было девять душ и из них три собачьих.

  Ехать было не близко и не скучно. Мимо Плещеева озера, по разбитым дорогам и ухабам, вытаскивая машину при помощи огромных рычагов из срубленных тут же берёз и осин средней величины. По старому мосту переехали речку со сказочным названием Нерль, а за ней пошли ещё хлеще - Долгуша, например,  или Студенец. Не соскучишься!

  Так и ехали, пели нестройным хором, вытаскивали машину, опять пели, опять вытаскивали. И нам казалось, что этому не будет конца... Но верёвочка вилась, вилась, и кончик скоро должен был показаться. Ехать, по нашим расчётам, оставалось недолго. Пошли по обе стороны дороги большие вырубки хвойных лесов с бесконечными пнями и штабелями готовых брёвен. В одном месте, посредине всей этой красоты, недалеко от дороги, увидели, как женская фигура в ватнике очень ловко и размашисто раскалывает круглые чурбаки тяжёлым колуном на длинном топорище. Остановились спросить, земли какого колхоза мы проезжаем, и получили исчерпывающий ответ:

- Нет, это леспромхоз теперь, колхоз мы пропили, -сказала она, улыбнувшись, и, в свою очередь, спросила:
- А вы куда?  Мы назвали. Она поставив свой колун и показала снятой рукавицей:
- Маленько осталось. И без дальнейших разговоров продолжила свою женскую работу.
  Мы тронулись и через пару километров уже въезжали в родную деревню Сергея, дом которого стоял по правую руку в самом конце, у леса.
   
                * * *
 Родители были дома. Они совсем не ожидали сына, да ещё с такой оравой. От радости, впопыхах, не сразу сообразили, как встретить и что делать, но скоро кутерьма улеглась, и всё пошло своим чередом.

   Подошёл сосед Фёдор. После общего привета отозвал Сергея в сторонку и о чём-то коротко поговорил с ним. В конце разговора похлопал его по плечу и ушёл к себе. Оказалось, вчера на охоте его гончую поранил кабан-секач, клыком пропоров ей живот. Не смертельно, но сильно и опасно. Привезли её домой и теперь не знают, что делать. Без собаки, как без рук.

  Тут всё и совпало, вот как в жизни бывает! И долго не раздумывая, Сергей и хирург со своим саквояжиком поспешили к раненому. А остальные продолжили хлопоты, нет-нет да и подумывая, как там, у соседа-то?..

  Прошло, пожалуй, побольше часа. Мы с отцом Сергея вышли покурить и почти в дверях столкнулись с нашими. Сергей и хирург, войдя в дом, сняли верхнюю одежду и обувь, молча прошли к рукомойнику и вымыли руки, передавая обмылок друг другу. Хозяйка, мать Сергея, уже спешила с чистым полотенцем.

  - Ну, что там?- сурово спросил отец Сергея. Тот молча кивнул на Кирилла. Хирург тщательно вытер руки, зачесал обеими пятернями волосы назад, прошёл на середину комнаты, устало плюхнулся на стул и выдохнул:
- Всё нормально! Зашили, забинтовали, сказали как кормить-поить. Недельки через две снимут повязку и потихоньку заживёт. Как на собаке!- закончил он свой отчёт.

  - Прошу к столу, чем богаты,- пригласила хозяйка, и все стали усаживаться за большой, уже накрытый стол, весело постукивая стульями и табуретками.

  В разгар веселья заглянул, как бы случайно, на огонёк, ещё один гость, которого Сергей узнал сразу и очень возрадовался:

  - Огарок! Сто лет, заходи скорей, не стесняйся!- воскликнул он, выскакивая из-за стола и усаживая вошедшего рядом с собой.
  - Это мой школьный товарищ и ровесник,- представил Сергей старого друга. А старый друг, прежде чем сесть, покивал во все стороны в знак приветствия и назвался Владимиром. Заметив наши пристальные взгляды, ответил просто, проведя рукой по правой половине лица:
 - Да это так, с детства. Я уже привык. Сергей объяснил, что  Огарком его прозвали с тех пор, как они мальчишками, в войну, баловались патронами и ему  оторвало два пальца на руке и сильно обожгло половину лица. В армию его не взяли, и после школы он остался в колхозе, работая на разных работах. Руки и голова у него были, что называется, на своём месте, человеком он был добрым, отзывчивым и заботливым. В тяжёлое послевоенное безвременье, когда мужиков в деревне не хватало, а семьи надо было как-то кормить, он со своей берданкой добывал лося, брал себе самую малость, и вернувшись в деревню говорил бабам, где лежит мясо. Те шли в лес, разделывали огромную тушу и везли домой. Во время этого рассказа наш герой сидел, опустив голову, не зная, куда деваться от смущения.

  Поздно вечером, когда всё, что нужно, было выпито, но не всё, как всегда, было съедено,  мы улеглись, кто где, на устроенных хозяевами постелях в предвкушении завтрашней охоты. Заснули сразу и спали без сновидений.

                * * *

  Утро выдалось, как у Тургенева, и туманное и седое. Лужи и верхушки трав прихватило, но скоро неяркое осеннее солнышко растопило изморозь, и всё вокруг сделалось мягким, податливым и бесшумным. Благодать для охоты с собакой по лесной птице!

  Встали, рано, но хозяйка уже во всю хлопотала, большая русская печь потрескивала берёзовыми полешками, а хозяин во дворе громко упрекал коня, сердито и с матерком, подтягивая подпругу двумя руками и коленом, собираясь на работу. В деревне выходных не бывает.

  Хватили наскоро, кто чайку, кто молочка, быстро собрались, выпустили собак из сеней и сами выкатились на утреннюю прохладу, радуясь чистому синему небу, да и просто так... Нас уже ждали. Сосед Фёдор с курковой тулкой и Огарок с экзотической  берданкой двадцать восьмого калибра, в нескольких местах перевязанной  изолентой.

  Фёдор доложил хирургу, что собака спала спокойно, попила молочка с накрошенным белым хлебом. Когда он выходил с ружьём, в глазах собаки было что-то вроде тоски.
  Разделились на три группы. В первую вошли брат с Рексом, директор и Сергей. Во вторую хирург со своим остроухим Туманом и Фёдор, а в третью я с Долли и Огарок со своей  фузеей. Присели на дорожку, перекрестились и пошли на все три стороны. А с четвёртой прикатила вчера наша  компания.

  Мы с Огарком сразу от деревни пошли по обочинам лесовозной дороги с глубокими колеями от гружённых лесом тяжёлых машин. Потом свернули и вышли на открытые места с полянами и зарастающими вырубками. Самое место для брусничников, а это значит, ищи тетерева! Молодняк подрос, уже не отличишь от взрослых птиц. Выводки распались и каждый сам по себе отъедается к зиме на ягодниках. 

  Идём  рядом, разговариваем. За разговором я почти не смотрел за собакой и  потерял из виду её мелькающий красно-пегий силуэт. Коротко посвистел. Без ответа... Махнул рукой Огарку:

  - Стоит! Где-то близко, - шёпотом объяснил, в чём дело:
  -Справа не может быть, там дорога и сосновый бор, а вот слева, густой не облетевший орешник и высокая сухая трава с шишечками. Где-то там... Махнул рукой, обходи, мол, куст справа, только осторожно. А сам, держа ружьё наготове, не смотря под ноги, пошёл еле-еле прямо к орешнику, надеясь углядеть стоящую на стойке Долли...

...  Вот она! В нескольких шагах впереди меня. Стоит "мёртво"! Передняя лапа поджата, голова приподнята, глаза горят, и вся она, от мочки своего чуткого носа до кончика хвоста, вытянута в струнку! Классическая работа пойнтера!

 - Пиль!- старинная команда, посылающая собаку поднять птицу на крыло. Никакой реакции. Страсть и запах тетерева парализовали движения собаки. Ещё раз посылаю.  Как в замедленной киносъёмке, Долли делает два-три медленных шажка и снова застывает. Пытаюсь обойти собаку сбоку и тут!.. Шагах в пяти от её носа с оглушительным треском крыльев взрывается иссиня-чёрный петух тетерев, стремительно поднимается над кустами и падает, теряя перья, чисто взятый первым выстрелом. Собака дрожит от страсти, но остаётся на месте. И только после команды "аппорт", что значит "подай", через секунды приносит птицу, подаёт мне в руки и садится , улыбаясь и высунув свой длинный розовый язык.

  Держа в руках тяжёлого, лирохвостого, с белым подпушьем, тетерева, поворачиваюсь к ошалелому спутнику своему:
  - Как?
  - Никогда не видел такого,- волнуясь, произнёс он, подходя близко и поглаживая тетерева.
  - Мы то на них только по весне, на токах. Из шалаша. Тоже интересно, бегают по поляне, бормочут, дерутся, только перья летят!

  Сели отдохнуть и успокоиться. Попили чайку из термоса, потянулись, помолчали...
  - А я в позапрошлом году с Шолоховым, это писатель который, вот как с тобой сейчас, разговаривал,- неожиданно начал Огарок и продолжил, глядя перед собой, вспоминая:
  - Тут у нас, километрах в двадцати, охотбаза есть. От военного, вроде, министерства. И приезжают на эту базу большие начальники, известные люди. И даже из других стран бывают. Охотятся с вышек на медведя, кабана или лося.   Медведь, да и кабан, очень любят вечером в августе-сентябре выходить на овсы и лакомиться колосьями. Медведь, тот прямо двумя лапами, как руками, загребает. Тут его  с вышки и стреляют. Даже в темноте, с прицелом ночным. Не промахнёшься! А нас, местных, приглашают за небольшую денежку для разных хозяйственных работ. Или как загонщиков при загонных охотах.

  Я тот раз поправлял лестницу на вышке, собрался уходить уже, как подъехали трое, два егеря и Шолохов. Я его не узнал, он сам подошёл, поздоровался за руку, назвал фамилию и профессию свою, писатель. И улыбнулся в усы. А я его книги и по школе помню и потом много читал. Егеря уехали, а я не успел, хотел уже пешком пойти на базу, чтобы завтра с утра вернуться домой, а он и машет мне сверху: 
  - Залезай ко мне сюда, поговорить надо.
  -А как же медведь-то,- говорю. А он мне:
  - Да шут с ним, с медведем, мне поговорить хочется, полезай.

  Я забрался, сел рядом на стульчик. У них там и столик сделан, чтобы патроны положить, термос. А Шолохов достаёт бутылку коньяку, а на ней, у горлышка, пять звёзд на этикеточке.
  - О,- говорю, винцо-то заслуженное, вся грудь в орденах. 
  - Каких орденах?- удивился писатель.
  - Да вот, пять звёзд- то, прям у бутылки на груди.
Он так хохотал, даже закашлялся. Обещал эту прибаутку вставить куда-нибудь.

  Слово за слово, но бутылку эту мы, не торопясь, оприходовали. Выходил медведь на овсы или не выходил, мы не заметили, а заметили егерей, глубокой ночью подъехавших за писателем, которых он горячо благодарил за прекрасно организованную охоту.

  Так и мы с Огарком, посидели, подремали и решили двинуть обратно в деревню. Да и ноги наши намекали, что уже пора, не добыча важна для охотника, а кураж!
 Мы пришли первыми. Я взял с Огарка слово, что он обязательно придёт вечером.

 Через недолгое время вернулись хирург с Фёдором. Тоже с трофеями. Кирилл впервые в жизни добыл глухаря. Он в лицах изобразил сцену, как его Амур мастерски "посадил" птицу на сосну и "держал" её, аккуратно облаивая, до подхода охотника. Фёдор тоже  не с пустыми руками пришёл, взяв с подхода пару кряковых уже на обратном пути.

  Троицу ждали долго. Даже забеспокоились. Оказалось, они просто заблудились. Сергей признался, что не узнал привычных мест, так всё изменилось.
  - Вот как отрываться от родной-то стороны,- пошутил отец Сергея и прошёлся своей отеческой рукой по стриженой голове сына.

  Потолкавшись перед домом и поделившись друг с другом впечатлениями дня, выложили трофеи на скамейку у забора. Ружья поставили рядом. Да! Такой натюрморт вполне мог бы вдохновить какого-нибудь Яна Веникса Старшего, писавшего картины в жанре охотничьего натюрморта в семнадцатом веке!
Посетовали, что времени маловато. Ещё бы хоть денёк и постояли бы на утренних и вечерних утиных перелётах...

                * * *

  Осень добавила тёмно-синего в ранние сумерки, а багряный полыхающий закат, в знак протеста, не спешил уйти за горизонт. Разобрали дичь и, поёживаясь от ощутимого холодка, разошлись кто куда. Фёдор к себе домой, мы собираться к завтрашнему отъезду, а родители Сергея готовить проводы сына с весёлой компанией.
               
                * * *

...  Давно не слыхала деревня такого, очень давно. Нас шестеро, хозяин с хозяйкой,  сосед Фёдор с Огарком, целый хор Пятницкого! Юркин аккордеон, сопровождавший его вместе с ружьём и собакой на всех серьёзных охотах, выдавал  такой репертуар, а мы так дружно голосили, хоть "святых выноси"! Казалось, что деревня с её обитателями, окружающая природа, леса и поля, все встрепенулись от невесть откуда свалившегося на них веселья. И все они, как участники этого необыкновенного концерта, вспомнили свою, всякую-разную, но всё равно  счастливую, как им сейчас казалось, молодость...

  Брат играл на аккордеоне, как дышал, самозабвенно и легко, но из всего своего репертуара самыми любимыми считал две песни - "Не спокойно наше Баренцево море..." и "Травы, травы, травы не успели..." Играть он мог часами, в любых ситуациях. Сидя, наклонив голову к инструменту, словно прислушиваясь. Стоя, не переставая играть и свободно перемещаясь между танцующими или пляшущими.

  Неожиданно выяснилось, что "Столичная" кончилась. А вина здесь отродясь не пили, только крепкое. Просто мужики побольше, а бабы поменьше, хотя и не всегда... Ну, может быть, ещё бражку. Ни с того ни с сего, вспомнилась красивая бабочка с забавным названием Бражник. К чему бы это?..

  Короче говоря, водка кончилась, как всегда в самое неподходящее время. Мы было приуныли, а местные глазом не моргнули. Хозяйка попросила Огарка:

  - Покажи ребятам,- и объяснила, что у них в деревне свой магазин, но он, как правило, закрыт и когда местным что-нибудь нужно, они просят продавщицу и та отпускает. Просто и без хлопот! А продавщица - жена нашего Огарка, такие дела...

  Пошли втроём. Огарок предводителем, и мы с братом, который, не снимая аккордеона, продолжал своё "Баренцево море" уже на улице. Идти было недалеко, дома через три-четыре от нашего. Шли по самой середине деревенской улицы, на три голоса заканчивая с Баренцевым морем. Подходя к нужному дому, брат в одиночку начал вторую любимую:

                "Травы, травы, травы не успели,   
                От росы серебряной согнуться..."

  Тут он умолк и спросил серьёзно и совершенно трезвым голосом:

 - Валерк, ты не чувствуешь? Что-то похолодало, у меня ноги замёрзли. Я посмотрел вниз... Он, впопыхах и во власти вдохновения, забыл надеть сапоги и шёл в одних тонких суконных вставках, которые сразу промокли. Мы посмотрели друг на друга и начали так хохотать, что несколько деревенских собак с разных сторон дружно нас поддержали.

  Огарок прошёл вперёд, открыл незапертую дверь, и мы вошли. Свет горел, но в доме никого не было.

  - Корову доит,- уверенно заключил он и жестом пригласил садиться.

  - Сейчас Катя придёт, переобуем тебя. Снимай свои чуни, пол тёплый, дом топленый.- Сел на стул, закинул руки за голову, вытянул ноги и прикрыл глаза. Мы последовали.

  Стукнула входная дверь, звякнула дужка подойника, поставленного на лавку в сенях. Огарок встрепенулся, быстро подскочил к двери, чуть приоткрыл её и вполголоса проговорил:

  - Катюш, тут ребята пришли, у них закончилось. Принеси, пока не разделась, две белых, а? Дверь опять стукнула, Огарок вернулся и успокоил:
  - Сейчас принесёт, подождите маленько.

  Прошло не более пяти минут, третий раз пропела входная дверь. В сенях пошуршало, постукало, потопало, и в комнату, как в фильме про Конька Горбунка, впорхнула... Жар-Птица! Во всяком случае, так нам с братом показалось в первое мгновенье.

  Это была настоящая, стопроцентная красавица, одетая в простое ситцевое, тёмно-синее платье в мелкий горошек, с белыми оборками по вороту и коротким рукавам. На ногах были, неизвестно когда переобутые чёрные туфли-лодочки без каблуков.

  Жар-Птица прошла к столу, одной рукой поправляя причёску, а в другой ловко держала зажатые между пальцами две бутылки "Особой" с зелёными этикетками. Поставила их на стол, ослепительно улыбнулась и посмотрела на мужа... Ох, как посмотрела, и спросила ласково:

  - Ну вот, нормально? Он в ответ не произнёс ни слова, просто взглянул... Никогда не забыть мне эти взгляды! Будто  тончайшие, как паутинки, золотые струнки, неразрывно связали два любящих друг друга сердца в далёкой русской деревне. А мне посчастливилось случайно подсмотреть, как выглядит Любовь!

  Голос Владимира вывел меня из оцепенения:

  - Кать, дай человеку что-нибудь на ноги, он сапоги по дороге потерял,- пошутил он. Она не удивилась, вышла и принесла пару коричневых вязаных носков и резиновые сапоги. Мы расплатились за покупку, брат надел носки, закинул аккордеон на плечо, другой рукой взял сапоги и кивнул Владимиру. Тот, поняв намёк, отрицательно замотал головой и скосил глаза на сияющую Жар-Птицу. В сенях брат, наконец, обулся и входная дверь устало пропела в четвёртый раз. Вышли молча и шли так некоторое время.

  - Видал?- спросил я, не поворачивая головы. Он ответил не сразу, уже на подходе к нашему дому. Как будто, не на мой вопрос, а  куда-то в пространство:

  - Да-а-а! Неглупые люди придумали пословицу "Любовь зла..."  Дальше я не расслышал, потому что он вдруг растянул меха своего аккордеона и громко, как только мог, закончил начатый недавно куплет:

                " И такие нежные напевы, ах!
                Почему-то прямо к сердцу льются!"

   
    * буханка - народное название микроавтобуса.