Клише машинного анализа поэзии, расщепление духа

Эссе: В защиту глубины. Против атомизации духа

Мы живем в эпоху великого соблазна — соблазна измерить невыразимое, разложить тайну по полочкам, присвоить бесконечному конечный код. Алгоритмы, эти неутомимые картографы видимого, предлагают нам карту культуры, на которой отмечены только частохоженые тропы, названные ими «клише». Всё, что уклоняется от проторенного пути — густые чащи мифа, непроходимые топи архетипов, горные пики высокого стиля — помечается предупреждающим знаком: «Вторично. Непроходимо. Бесполезно».

Это — ловушка. Величайшая из возможных. Ибо она предлагает нам отказаться от самого механизма роста культуры: не от изобретения нового словаря, а от усиления, углубления и перенапряжения словаря существующего.

Культура растет не вширь, а вглубь. Её прогресс — не в бесконечном производстве новых ярлыков, а в бесконечном открытии новых смыслов в старых, вечных словах. Что такое «любовь», «смерть», «судьба», «родина»? Это не клише. Это семантические черные дыры, которые каждое поколение, каждый крупный художник наполняет новым, невиданным ранее гравитационным полем смысла. Шекспир не изобрел слово «быть», но он нагрузил его такой вселенской тяжестью сомнения, что оно навсегда изменилось. Ахматова не отменила «плач», но вплела его в историю целого народа, превратив личную боль в голос века.

Алгоритм, объявляющий работу с этими константами «клише», подобен ботанику, который, увидев тысячелетний дуб, заявляет: «Жёлудь уже был. Это вторично». Он слеп к главному — к слоистой древесине смысла, к годовым кольцам толкований, которые и делают дуб — дубом, а культуру — культурой, а не каталогом разрозненных инноваций.

Упрощение — это не ясность. Это обеднение. Современный культ «понятности», навязываемый коммерческими и технологическими системами, требует расщепить сложный образ до примитивной схемы. Но поэзия, как и всякое высокое искусство, говорит не схемами, а сгустками. «Европейская бездна» и «восточный огонь» в тексте поэта — это не географические термины, а сжатые до предела вселенные исторического опыта, метафизического выбора, экзистенциального разлома. Требовать заменить их «простыми словами» — всё равно что требовать заменить грозовую тучу бюллетенем об атмосферном давлении. Данные будут, а грома — не будет.

Индивидуализация, возведенная в абсолют, ведет не к расцвету, а к одичанию. Когда единственной ценностью объявляется разрыв с любым общим языком, художник оказывается в вакууме. Он обречен изобретать свой личный мирок, свой диолект, понятный лишь ему. Исчезает великое культурное поле напряжения, где голос одного отзывается в другом, где Бродский спорит с Цветаевой, а Петербург Достоевского отбрасывает тень на урбанистические пейзажи современности. Поэт, лишенный права говорить на языке архетипов, — это Сизиф, вкатывающий на гору не камень, но пенопластовый муляж. Труд есть, а смысла — нет.

Так что же мы защищаем?

Мы защищаем право на сложность. Право поэта оперировать не только нейронами, но и духами места, памяти, веры.
Мы защищаем право на глубину. Право не извиняться за обращение к «большим темам», за работу с кодом, который глубже и древнее любого алгоритма.
Мы защищаем право на рост смысла, а не на его замену. Сам акт творчества — это часто не создание нового знака, а заряжение старого знака новой, небывалой энергией, чтобы слово «Россия» или «человек» в его устах звучало так, как будто его произнесли впервые.

Машина пусть считает слоги и рифмы. Но последнее слово — за живым, трепетным, непредсказуемым человеческим духом, который узнает себя не в зеркале статистики, а в отблеске вечного на новом, только что созданном, остро отточенном слове. Культура — это не сад, где нужно выпалывать всё, что похоже на уже растущее. Это лес, где всё переплетено корнями, где гиганты стоят на плечах титанов, а новый росток пробивается не на пустом месте, а из богатейшего, многовекового перегноя смысла. Наша задача — не проредить этот лес до удобного для обзора парка, а защитить его дикую, неукротимую, плодоносящую сложность. Ибо только в такой глубине рождается истинная новизна — не поверхностная, а та, что прорастает из самых корней.