В восемь тридцать семь

                Н.Ш.

Мы сидели с Кирюхой в кабаке. Пили ледяную водку. Закусывали пухлыми огурцами, грудинкой и гренками с чесноком.

Наступила стадия, когда полагается говорить о женщинах.
Мимо проплыла дама солидной архитектуры. Мой собеседник упер подбородок в кулак.
— Сань, а Фрейд, в общем, был прав. И неправ, конечно.
— Это как? — спросил я, наливая.
Он махнул рукой туда, где скрылся аппетитный силуэт.
— Вся его теория… она, извини за каламбур, на голом идеале. А жизнь — сплошное отклонение. В этом её шарм. И ужас.

Я молча потянулся за огурцом.
— Возьми Венеру Милосскую, — продолжал он. — Красота. Но представь её ожившей. Идущей по московскому переулку в булочную.
— Абсурд, — воскликнул я. — Как же она понесёт хлеб без рук.
— Да я не про это! — разгорячился знаток античности. — Рук она не сразу лишилась.
— Вместе с левой ступнёй и мочками ушей. — зачем-то уточнил я.
— Ну нет же, вообрази её еще совсем целехонькой, тогдашней, древней — не в смысле возраста. Она же — идеал!
— Представил, — уклончиво ответил я.
— А теперь возьми… — продолжил он, — ну, ту, что прошла. Или, лучше, вспомни необъятную тетю Машу из нашего детства, у которой на рынке мы покупали молочку. Помнишь, как она, смеясь, отрезала кусок масла, и всё её существо, от щёк до кончиков пальцев, колебалось единой, доброй, тёплой волной? Вот это — не идея. Это — факт. И мужик — существо по природе своей приземлённое. Ему эта непреложность и нужна.
— То есть мужик тянется к пышным, как мотылёк?
— Мотылек летит на свет, потому что глуп. А мужик… мужик в женщине «в теле» бессознательно ищет свидетельство. Свидетельство того, что жизнь состоялась. Что она не прошла стороной.
Вот возьми прелестниц с картин Кустодиева, — в его голосе вдруг появились сочные, маслянистые нотки. — Ведь это же не просто портреты, это гимн. Гимн бабской фактуре во всей её красе. Широчайшая юбка, от которой, кажется, исходит аромат свежего теста и малинового варенья. Корабельный бюст, обтянутый шелком, — это груз жизнелюбия, который вот-вот разорвёт тонкую ткань. Полноватая рука, налитая соком ленивой силы. А лицо! Никакой загадочной улыбки Джоконды. Спелые румяные щёки, рот — готовый рассмеяться или откусить кусок арбуза. В ней нет «тайны». В ней есть ясность. Ясность застолья, ясность плоти, ясность того, что завтра будет такой же сытный и солнечный день.
Такие полотна — это коллективное бессознательное нации, застрявшее где-то между ярмаркой и трапезой.

Я с восхищением посмотрел на красноречивого воспевателя объемных женских прелестей.
— А теперь представь её вместо той самой Венеры, да ещё  и без одежды, — продолжил он.
— Справедливости ради, нижняя часть Венеры частично прикрыта мраморной драпировкой, — напомнил я, но Кирюха продолжил описывать кустодиевский женский типаж, не обратив на мою реплику никакого внимания.
— Остаётся только геология. Складки. Растяжки. Это не изъяны. Это трофеи. Карта побед. А плоть тёплая. В ней можно утонуть. Идеал не прощает. А реальность лелеет несовершенство. Оно — доказательство подлинности.
Он сделал паузу.
— Идеал изучен. А тут — terra incognita. И главное — обитаема.
— Может, прямо сейчас в экспедицию? — осмелел я.
И тут мой закадычный друг взглянул на часы и ахнул.
— Я же обещал Катьке быть дома до десяти!
Он побаивался Катерины. Недавно провинился.
Расплатился картой.
— Налички нет. Чаевые оставь ты.
— Выпить водки и оставить на чай — парадокс, — заметил я. — Почему не наоборот?
— Лучше бы так, — взгрустнул он.

На улице обнял меня и прыгнул в такси. Я пошёл пешком.
Вечер был мягкий. Женщины будоражили воображение. Я ловил себя на том, что ищу в их очертаниях обещание той самой «геологии». Следы обжитой жизни.

И тут в голову просочилась мысль. Жена Кустодиева была худенькой. У Кирюхи Катька — воздушная блондинка. Моя Наташка стройна, как кипарис.
Может, все теории — лишь дым от «Столичной»?

В квартире пахло покоем. Из-под двери ванной струился свет. Наташка не спала.
Я стоял в коридоре, слушал шорох зубной щётки. Меня накрыло необъяснимой нежностью.
Она вышла, дремотно махнула рукой и ушла спать.
Я принял душ. На цыпочках прошёл в спальню.
Она лежала на боку. Лунный свет серебрил линию плеча.
Я осторожно обнял её угловатое тело, которое под моей рукой стало вдруг бесконечно уютной территорией. В изгибе позвоночника, в ямочке у ключицы — вся география нашей жизни. Не тело-пир. Тело-дом. Он скрипит старыми обидами, пахнет лекарствами. Требует ремонта терпением. Но он — мой. Подлинный.
— Чеснок ел, — пробормотала она, не открывая глаз.
Я начал её осторожно гладить.
Наташка дрыгнула ногой, как лошадь.
— Давай завтра.
— Когда? — попытался я конкретизировать.
— В восемь тридцать семь, — отшутилась она сонно и тут же зловеще добавила: — Только попробуй разбудить…