Мой город

1

Он в болотах рождён на костях и грехах,
Отрешённый от мира суровый отшельник.
С вечной солью на стёртых своих сапогах,
Он не празднует будни, он празднует хмель лишь.

Он- негласный наследник имперских грехов,
Он с Москвой не ведёт родового обмена.
В нём застыл навсегда девятнадцатый год,*
Невский холод пульсирует в венах.

Этот город  заброшенный склад эполет,
Где в подвалах хранят только тени и плесень.
В тусклом блеске начищенных старых штиблет,
Он до колик в груди  беспощадно надменен.

Его няньки- Туман и Гнилая Вода,
Что баюкают шпили в сырой колыбели.
Он не бросит свой пост ни за что, никогда,
Замерзая в свинцовой  своей шинели.

Как паяц, что скрывает под гримом оскал,
Он глядит в зеркала засыпающих станций.
Питер- это не просто холодный причал,
Это вечный похмельный и призрачный танец.

1919 год- время военного коммунизма,время Ахматовой, Блока и Мандельштама, когда старый мир уже умер, а новый ещё не построен.Почему застыл? Потому что за внешним блеском и современной суетой Петербург навсегда сохранил в себе ту суровую, аскетичную и немного жуткую внутреннюю тишину, в которой кажется, что застыло время.

2

Он смотрит в упор из-под каменных вех,
Чужой для весёлой и сытой округи.
В его родословной гордыня и грех,
И шёпот проклятий в просоленной вьюге.

Не званый к обеду, не принятый в род,
Он выстроил стены из льда и молчанья.
Под кожей его не тепло,  кислород
И ржавая кровь затяжного прощанья.

Он носит свой титул как старый вериг,
Скрывая под френчем имперские шрамы.
Его настоящий, не кукольный лик
Видней по ночам в отражениях рамы.

Ему не нужны ни покой, ни уют,
Он вышколен холодом северной тени.
В его подворотнях не песни поют,
А молятся те, кто не встал на колени.

России мятежной юродивый князь,
В свинцовой шинели, в начищенном лоске,
Он вечно уходит, с Москвой не простясь,
Туда, где кончаются все перекрестки...

Он бродит один там, где гаснет рассвет,
Где в тёмных каналах полощется вечность.
В карманах ни меди, ни добрых примет,
Лишь злая и гордая безупречность.

Мой Питер не верит ни снам, ни слезам
Он сам себе- высший судья и обитель.
И, вопреки всем ветрам и богам,
Он в этой семье окаянный правитель.

3

Он в белых перчатках лебяжьих снегов,
На бал опоздавший таинственный гость.
Под гул петропавловских злых берегов
Он праздник вонзает в гранит, словно гвоздь.

На площади ёлка,  как пленный пророк,
В янтарных огнях ледяного дворца.
И Питер, вальяжно покинув порог,
Скрывает под маской гримасу лица.

Он вязнет в сугробах и в снежной каше,
Мигая неоном в пустые дворы.
И кажется:  нет одиночества старше,
Чем этот финал новогодней игры.

Там замер Щелкунчик с разбитым лицом,
В мундире, что выцвел от северных вьюг.
Он входит в дома ежегодным гонцом
С прилавков, афиш и протянутых рук.

Здесь мыши грызут по ночам чердаки.
Хоть город не верит искусственным снам.
Он бьёт золотые орехи свои,
Кидая скорлупки к дворцовым ногам.

Всё тот же изгой в позолоченной раме,
Он вмёрз в берега, одинок и велик.
А мы-его пульс под пальто и шарфами,
Его настоящий и истинный лик...