Трюмо

    Меня нередко укоряют мои читатели: дескать, ты, мил человек, частенько пишешь про алкоголиков и запои. Каюсь: есть такой грех. Конечно, можно было бы и не писать про эти пороки. Но куда поденешься? Не я это придумал, и не мне это отменять. На мой взгляд, алкоголики - что дети. И только с детьми и с этими самыми алкоголиками, порой, происходят удивительные вещи и события. Как раз об одном таком событии я и хочу Вам поведать в этом рассказе.
    В холостяцкой трёшке, в одном из провинциальных городишек, мягко говоря, царил беспорядок. Одинокому хозяину этой трёшки, в данный момент, да и вообще, не было никакого дела до санитарных норм. Он был очень занят. Нет, он не работал над космическими проектами, не сочинял симфонию, не писал поэму и даже не склеивал макет крейсера "Аврора". Хозяин, банально, пил. Этот случай не являлся единичным в его жизни. Григорий Горемыкин (его настоящие имя и фамилия) страдал непомерной тягой к спиртным напиткам. Григорий был алкоголик. Надо сказать, что в семье Горемыкиных, это передалось по наследству, от отца. Думается, что отцу, эта беда, досталась от деда Григория, деду от прадеда. Ну а дальше, как в сказке про репку. Пострадал, если не сказать больше, от змия и старший брат Григория Константин.
    За тесную связь с водкой, уже как с полгода, от Гриши ушла жена. Взрослые его дети давно жили своей жизнью: дочь где-то на Сахалине, сын с семьёй три года назад эмигрировал в Канаду. Работал Григорий осветителем в местном доме культуры. Должность, честно говоря, не ахти какая, но Горемыкин считал совсем наоборот. Он причислял себя не только к искусству, но в какой-то мере, даже к самому, так сказать, творчеству. "Вот вы там скачете по сцене, изображаете из себя незнамо кого... - говаривал он, очередному, актёру-собеседнику, за чашкой "чаю", - а я вот выключу свет! И?.. Какие же вы, выходит, без меня, артисты?"
    На работе его уважали. Помимо того, что Григорий, в один присест, мог выпить целый стакан водки, он, ещё был человек простецкий, незлобливый и не скандальный. Компанейский, можно сказать, человек. Но самое главное - Григорий никогда, никому, и ни в чём не отказывал. Он не отказывал даже клубному режиссёру, когда тот, ввиду нехватки артистов, просил Григория во втором акте какого-либо спектакля появиться на сцене с замызганной фразой: "Кушать подано!" "Гриша! - говорил режиссёр при этом, - Не зарывай свой талант. Он у тебя от Бога!" Да и зачем отказываться, если есть возможность засветиться, как артисту? При всём при этом по окончании представления режиссёр обязательно ждал Гришку в подсобке с бутылкой водки. Вот именно за эти качества характера его и уважали. Актёры, с одной стороны, надо заметить, душевные и очень ранимые люди. А с другой - амбициозны, вспыльчивы и страшные завистники по отношению к сослуживцам по актёрскому цеху. Поэтому они избегали тесных общений друг с другом. Ну, а как не выпить по поводу удачно сыгранной роли, или совсем даже наоборот - неудачно? И тут, пожалуйста, - Григорий Горемыкин! Гриша не отказывал лицедеям в этом вопросе. А почему бы и не выпить за чужой счёт? Так что изнанка актёрской жизни была ему знакома не понаслышке. По этому поводу Григорий частенько употреблял очень ёмкий афоризм: "Тяжела и неказиста, жизнь советского артиста!"
Можно смело констатировать, что именно эта работа на таком вредном предприятии и довела Григория Горемыкина до такого нынешнего его состояния.
    Я прошу прощения, думается, мы немножко отвлеклись. С Вашего позволения, я продолжу. Мы опустим, как давно Григорий в загуле, с кем он проводил последнее время и сколько им выпито. Но то, что выпито много, факт на лицо. Вот с этим лицом, небритым, помятым и опухшим, Гриша, с трудом поднявшись с кровати, кряхтя и таща ноги по полу, побрёл по комнате в поисках хотя бы чего-то, спиртосодержащего. Тщетно... Куда бы он ни заглянул - пусто: имея в виду пустые бутылки и пузырьки. Несколько подрастроившись и почёсывая свою небритую бороду, Григорий как-то невзначай набрёл на зеркало. Такое, вышедшее уже из моды трюмо. Трюмо это, со слов жены, досталось ей от её же бабки, или прабабки. Правда, сын, как-то проговорился, сказав, что мать купила эту рухлядь у какого-то мужика, недорого. И наказала, отцу про то не говорить - дескать, меньше знает, крепче спит.  Оно было настолько старо и угрюмо, что Григорий несколько побаивался его строгого вида. Цвет трюмо имело ни то коричневый, ни то чёрный. Ножки у этого чуда были кривыми, наверное, такими же, как и у Нинкиной прабабки. Зеркала, видно, от старости, потеряли свой блеск и отталкивали от себя какими-то проступающими пятнами, как у смертельно больного. И поэтому Григорий никогда и не смотрелся в него. Только его Нинка, жена, часами таращилась в это трюмо: припудриваясь да прихорашиваясь. Если иногда побриться - Григорию хватало зеркала в ванной.
    "Когда это я успел содрать с себя шерсть?" - подумал он, мельком взглянув в трюмо, потирая свою щетину. "Не понял, - удивился Григорий, уже отошедши от зеркала, - Что за хрень?" Он немного постоял, всё так же почёсывая свою небритую щеку, и вернулся к трюмо. "Да, что такое-то?! - изумился Григорий, опять посмотрев в зеркало. В принципе ничего такого - из зеркала на него смотрел Григорий Горемыкин, собственной персоной. Ну а кто же ещё мог смотреть на него из зеркала, как не он сам? И впрямь ничего такого, если не брать во внимание тот факт, что Григорий в зеркале был гладко выбрит. "Брррр!" - сотрясая головой, и шлёпая губами, как лошадь, промычал Горемыкин. В отличие от него отражение не стало мотать головой и шлёпать губами. "Допился!.. - мелькнуло в голове у Григория! - Срочно, срочно похмелиться!" "А может, побриться, помыться, принять человеческий вид?" - ответило ему отражение. "Поздно... - обречённо прошептал Горемыкин. - Допился до чёртиков. Вот один уже со мной разговаривает". Неловко крестясь, Григорий, засуетился и запричитал: "Иконка, где же иконка?" "А при чём тут икона? - с ехидством заметило отражение. - Икона не поможет. Тебе уже не в церковь, тебе в больницу надо. Клиника, брат!". "Какой я тебе брат?! Сгинь, нечистая!" - завопил Горемыкин. "Я могу и сгинуть. С кем останешься тогда? Ни поговорить будет не с кем, ни выпить. Помрёшь без опохмелки. Жена бросила, дети далече, артисты твои тебя позабыли". "Зарплату получат, придут", - с надеждой сказал Григорий. "Ой ли?! Сколько можно тебя бесплатно поить?. Да они, поди, и забыли про тебя. Ты сколько уже на работе не показываешься?. Чего они там наиграют без света, как ты говоришь. Думаю, другого осветителя взяли. Не погибать же культуре".
    "Ну и помру, - отрешённо сказал Гриша. - Оплакивать некому. Невелика потеря". "Нельзя тебе, Гришенька, помирать, никак нельзя!" "Это почему?" "А как же я, Гриня? Я же твоё отражение. Двойник. Вот ты преставишься, кто тогда в этом трюмо будет отражаться? Нет, Григорий, поживи ещё маленько". "А мне-то какой прок от того, что я  в нём сейчас отражаюсь? Вроде и я, а вроде и не я. Ты вон бритый и не опухший, а я?" "Поправим, мы поправим всё, Гришутка", - несколько заискивающе заговорило отражение. "Да ну тебя!.. - брякнул Горемыкин. - Всё это пьяный бред. Вот сейчас пойду посплю часок, и всё устаканится. И не будет мне мерещиться твоя бритая рожа". "Как знать, как знать" - улыбаясь, проговорило отражение.
    Где-то в тёмном углу Гришкиной трёшки заговорил приёмник. То, что он заговорил, нет ничего удивительного. Удивительно то, что до этого он уже больше месяца молчал. "Московское время двадцать один час. На маяке новости", - отрапортовал, вновь оживший, приёмник и опять замолчал. Григорий проснулся. В квартире было темно и холодно, как в гробу. Вставать ему не хотелось, лежать тоже не хотелось. Полежав ещё какое-то время, Григорий всё-таки встал. Вернее, он сел, спустив ноги на пол. В этой позе он посидел ещё немного и, наконец, полностью оторвался от койки. "Начинаем концерт по заявкам трудящихся...", - опять заголосил приёмник, несколько испугав Григория. "Да чтоб тебя!.." - в сердцах чертыхнулся Горемыкин шаря рукой по стенке в поисках выключателя. "А сейчас, - продолжил приёмник, - по просьбе Григория Горемыкина, знатного работника культуры нашей страны", - тут, Григорий остановился и стал прислушиваться. Несколько, обескураженный упоминанием по центральному радио его фамилии и имени, всё же пришёл в себя и ехидно произнёс: "Работника культуры. А почему не народного артиста?" Радио продолжало: "Прозвучит популярная песня: "А ну давай-ка, брат, налей!" Песни не последовало, так как приёмник опять замолчал. "Вот так всегда - добрые люди старались, заказывали... Чёрт, а какие же люди заказывали? Приёмник, подлец, сказал, что это по просьбе Григория Горемыкина. Но Горемыкин это я. Когда же я сумел заказать, если я уже месяц не вылажу из своей квартиры? Что за чертовщина? Постой, постой..." Гриша вдруг вспомнил про отражение в зеркале. Включив свет, он поплёлся к трюмо. "Ну вот, - обрадованно сказал он не заметив отражения в зеркале. - Я же говорил, что это пьяный бред. Вот маленько поспал и..." Предложение он так и не закончил в силу того, что увидел на столике трюмо бутылку водки. "Вот те на!.. - крякнул он от неожиданности. - Это как же? Это от кого же? Что за благодетель? Вроде сегодня не первое января. Неужели?.." Он опять посмотрел в зеркало. Неа. Нет никого. "Чудеса! Или опять бред?  - с этими словами Гриша схватил бутылку двумя руками. - Не отдам!.. Моя!" Скрутив пробку, он прямо из горла бутылки влил в себя половину её содержимого. Смачно отрыгнув, а затем икнув, Гриня расслабился. Ему моментально стало хорошо. Даже очень хорошо. Так хорошо, что он был готов сам допеть прерванную песню "А ну давай-ка, брат, налей!" Тепло побежало по его телу, хмель ударил в голову. Он было хотел поблагодарить зеркальное отображение за подарок... Ну а кто как не оно, смекал Григорий. Он было опять заглянул в зеркало - никого. Но самое главное, в трюмо не отражался и сам Горемыкин. "Ну а где же моя пьяная морда? Вот те на!" - Гриша стал пристально всматриваться в пустое зеркало. - Неа. Пусто". - ещё полностью не осознав случившееся бормотал он. Холодок пробежал по его спине. С небольшим ускорением Горемыкин направился к зеркалу в ванной. В зеркале нарисовалась его небритая физиономия. Да нет, тут он отражается. Чуть подуспокоившись и снизив скорость, он пошёл в коридор, ещё к одному зеркалу. И в нём он, тут как тут. "Шалишь, брат!" - полностью придя в себя, сказал Григорий.
   Оставшейся водки хватило ненадолго. Вскоре прошла и эйфория. Григорий опять обмяк и загрустил. Хотелось просто взять и сдохнуть. Чисто по наитию он опять стал шарить по углам в поисках горючего. Проходя мимо трюмо, он увидел на его столике бутылку. "Столичная" - красовалась красная надпись на этикетке. "Ну, вот и слава Богу!" - возрадовался Горемыкин. "Какому такому Богу?! - возмутилось трюмо. - Я, пойми ты, балбес, я теперь твой спаситель: отныне и до века!" Григорий закрыл один глаз и посмотрел в зеркало. "Иии, здрасте..." - несколько перепугано промямлил он. "Здрасте!.. Твоё здрасте на хлеб не намажешь. Где благодарность? Ты ещё за "Московскую" спасибо не сказал, а уже "Столичную" схватил! - Григорий действительно крепко схватил бутылку, прижав её к груди. - Так ведь ты исчез тогда. Кого благодарить-то было?" "Потому и исчез. Не люблю неблагодарных. В следующий раз вообще не появлюсь. И про спиртное можешь тогда забыть". Григорий, где-то в глубине своего спитого организма, стал ощущать, что этот ублюдок, похожий на него, начинает брать над ним верх. Он, Григорий, подпал под его зависимость. Но после приёма оковитой, опять прямо из горла, это ощущение растворилось, там же у него в желудке вместе с водкой. Стало опять хорошо.
    Представление продолжалось. Гриша чувствовал себя, как на сцене. Теперь он в главной роли, а "кушать подано" - это теперь его трюмо. По поводу "кушать подано" Гриша как-то намекнул отражению: "Ты бы, брат, закусочки что ли подогнал. А то всё водка, да водка". "Вот видишь, я уже тебе брат. А вначале отказывался от родства. Значит, говоришь, закусочки? Чего изволите?" Не мудрствуя, Гриня попросил огурцов солёных с рассолом и квашеной капусты тоже с рассолом. Остальную водку он уже пил не спеша, да под хруст малосольных огурчиков.
    Чтобы не занимать Ваше драгоценное время, дорогой читатель, я вкратце скажу, что дело у Гриши пошло. На столике трюмо стали появляться: коньяк, иные дорогостоящие напитки. Закуски тоже не отставали. В меню были включены: расстегайчики, икра паюсная, икра малосольная, красная икра, грибочки, лимончик. За несколько дней Гриша пристрастился к дорогим гаванским сигарам "Gran Habano". По утрам к холодному пиву, он стал присовокуплять крепко пахнущий колумбийский кофе, сваренный из свежемолотых зёрен. За всей этой роскошью и обилием Григорий просто не удосуживался обратить внимание на свой внешний вид. Он так и остался небритым, нечёсаным, некупаным, в грязной бельевой майке и спортивных штанах с вытянутыми коленками.
    Однажды, проснувшись, Гриня, как всегда, уже по привычке, направился к трюмо. Он сильно удивился, не обнаружив не только своего бритого отображения, но даже запотевшего бокала с ледяным пивом, не говоря уже про астраханскую вяленую воблу. "Что за дела?! - вознегодовал Григорий. Он для верности провёл ладонью по столику трюмо - пусто. - В чём дело?! Эй, алло!" С этими словами он заглянул в зеркало. Увиденное в нём сразу не дошло до сознания Горемыкина. Вместо привычного его отражения в зеркале красовалась вывеска: "ЛАРЁК ЗАКРЫТ НА ПЕРЕУЧЁТ". "Какой ещё переучёт?! - в недоумении закричал Горемыкин.
    Переучёт затягивался. Ларёк не открывался уже третий день. Гришу колбасило. "Где ты взялось на мою голову? - думал он, проклиная отражение. - Так бы сдох, по-лёгкому, не вкусив всех прелестей сытной жизни. Сигары, икра, коньяк!.. Да провались всё пропадом!" С этими словами он схватил рядом стоящий табурет и уже было хотел запустить его в проклятущее трюмо, но вовремя остановился, заметив, что вывеска в зеркале исчезла. "Погожу пока..." - решил Григорий, присев на табурет.
    Дни проходили, а в трюмо не показывалось ничего, включая самого Григория. Ему становилось всё хуже и хуже. Наконец Горемыкину стало  настолько плохо, что он, прошептав: "Всё, хана...",  перестал вставать с кровати. Гриша лежал в постели, не раздеваясь, сложа руки на груди, уже третьи сутки. В бреду его стали посещать всяческие видения: заплаканная жена Нинка в фартуке и бигудях. Почему-то она была рядом с каким-то хмырём: малениким, толстым и лысоватым. Затем появился сын Алексей в красном военном кителе с золотыми галунами и пуговицами, в высокой чёрной  медвежьей шапке и с винтовкой на плече. Появилась и дочь Маша с нимбом на голове и младенцем на руках, которого она кормила грудью. Откуда-то выскакивали карлики, они же клубные актёры в шутовских нарядах. Из-под его, Гришиной, кровати вылез собутыльник-режиссёр в образе доктора Айболита: в белом накрахмаленном врачебном халате, и в шапочке-таблетке такого же белого цвета. На шее у него болтался фонендоскоп. Он придвинулся к изголовью Горемыкина, стараясь воткнуть ему в рот стальной шпателёк. "Григорий, скажите: "А", - затем со вздохом промямлил - Эх, Гриша, Гриша!.. Зарываешь ты свой талант. Кто же теперь скажет: "Кушать подано!"? "Усмотрел Горемыкин в этой толпе и своего двойника. Почему-то он теперь был небрит. На нём была давно не стираная майка и спортивные штаны с вытянутыми коленками. Он подошёл к кровати Григория, заглянул ему в лицо, и ехидно улыбаясь, прогнусавил, грозя ему (как показалось Григорию) копытом - "Должооок!.. Должооок!.." Ещё Григорию показалось, что у отражения вместо носа на лице красовался розовый, как у поросёнка, пятак. На этом представление закончилось.
    "А ну давай-ка, брат, налей!.." - на всю катушку запел доселе молчавший приёмник. Григорий очнулся. "За бизнесменов и врачей!.." - продолжалось из тёмного угла. Уловив фразу про врачей, Григорий пришёл в себя. По-видимому, он просто проснулся. На удивление, чувствовал себя Гриша довольно-таки сносно. Ему захотелось немедленно встать и походить. Какое-то время, включив свет, он бесцельно блукал по своей трёхкомнатной квартире. Так же бесцельно он подошёл к трюмо. Честно говоря, Горемыкин, в принципе, уже и забыл про все приключения, связанные с этим старым зеркалом. Заглянув в него, он увидел себя небритого и помятого. Увидев себя, ему опять до смерти захотелось выпить. "У, рожа!" - прошипел он, ударив кулаком по зеркалу. "Ну ты чего?!" - вскричало оно. "Чего, чего?.. А ничего!.. Вылазь, поговорим". "Пока долг не отдашь, никаких разговоров!" "А сколько же я тебе должен?" "У!.. - Затянуло отражение. - за одни сигары вовек не рассчитаешься, не говоря уже про чёрную икру". "Нет у меня чем тебе платить", - решительно оборвал Григорий своё отражение. - Иди ты к чёрту!" "Ну, допустим, я к себе самому пойти не могу, но могу тебе предложить сделку", - ответило Гришке трюмо. "Это ещё какую такую сделку? - сморщившись, спросил Григорий. "Вот смотри: тебе, Гришутка, я понял, очень понравилось ничего не делая пить и жрать совершенно бесплатно. Жрать, не абы что и пить, совсем не самогон. Сидишь ты, Гриня, как божок в своей квартире, уже как с полгода, и тебе, как я заметил, это нравится. А мне, честно говоря, надоело за этим зеркалом. Хочу по миру погулять. Вот я тебе и предлагаю: ты сюда, а я туда. Ты на моё место, а я на твоё. Идёт?" "Я на твоё, а ты на моё - как ты себе всё это представляешь?" - недоверчиво спросил отражение Григорий. "Всё очень просто, Гришутка: ты залезаешь в зеркало, а я из него вылезаю". "И всё?" "И всё?.. Бред!.." "Ну почему же бред? Можно попробовать". "Ну и как же будем пробовать?" "Можно пока частями попробовать". "Не понял! Какими такими частями?" "Голову свою просунешь в зеркало, осмотришься... Понравится - останешься, нет - деньгами будешь рассчитываться". "Идёт?" - спросило трюмо. "Согласен", - не долго думая, ответил Горемыкин.
    Перекрестившись, Григорий сунул голову в большое зеркало трюмо. Проникая этот кусок стекла, в его мозгу отчётливо всплыла картина, как он, ещё мальцом, у бабушки в деревне, жарким летом, окунал голову в деревянную бочку с колодезной водой. На миг ему стало страшно, необычно, но очень приятно, как и в те далёкие годы. Ощущение было непередаваемое. Его голову встретили: яркое солнце, голубое небо, белые облака, зелёная трава. Дышалось необыкновенно легко. Покрутив головой, Гриша стал узнавать строения перед собой. Ему показалось, что чуть левее от него, рядом с деревянным колодцем, стояла бабушкина избёнка под соломенной крышей, правее, с бюстом Ленина на площадке у входа, школа, где он когда-то учился, посредине его детский садик, с грибками, качелями и песочницей. Но почему-то на школе была вывеска "РЮМОЧНАЯ",  а на здании детского сада "ПИВ БАР". "Ну?.. По рукам?" - послышался голос отражения. "По рукам, - улыбаясь, уверенно ответил Григорий. - А ты сам-то где? Что-то я тебя не вижу". "Да я, Гриня, уже за твоей спиной. Я не сомневался, что тебе понравится. Ну и, уж ты меня прости, скоренько занял твоё место. Думаю, контракт мы подписывать не будем. Обойдёмся без крови, одним джентльменским соглашением. Да, на прощание... Понимаешь, Гришутка, тут вот какая штука: все эти бутылки, сигары, пиво, закуска и другие вещи, в том месте, где сейчас находишься ты - они не материальны, пока их не выставить на теперь мою сторону зазеркалья. И только тут они становятся настоящими. Но я думаю, ты как-то с этим справишься. Адьё, мой друг! Не скучай!.."
    На следующий день по городу кто-то расклеил объявления: "ПРОДАЁТСЯ ТРЮМО".