Пятнадцать минут тишины

Здравствуй, мама. У нас тут — почище, чем в клубе.
Засиделись в гостях, не уйти нам до самой зари.
Я пишу на коленке, зажав карандашик в зубе,
Просто мерзнут уже на ветру не твои сухари.

Ты не думай, я сыт. Нам вчера из фашистских трофеев
Привалило такого — не съесть  и не слопать втроем!
Так что щеки мои, почти как у сказочной феи,
Раздуваются сами, когда мы в землянку идем.

Тут у нас весело, честное слово, не вру я:
Фриц за речкой заводит обычно «шарманку» свою,
А мы в хоре — басами, по-нашему, дуя,
Так подтянем, что искры летят по ночному жнивью.

Ты платочек надень, тот, что, помнишь, в горошек, красивый,
И не вздумай сидеть у окна в одиночестве и в темноте.
Я вернусь — привезу тебе запахи прелой полыни
И немецкие бусы, скреплённые в мягком жгуте.

Завтра, мама, у нас намечается праздник —
Говорят, позовут на какой-то «большой карнавал».
Наш сержант (он, ты знаешь, ужасный проказник)
Нам билеты в партер на рассвете уже раздавал.

Я костюм подобрал — весь сияю в защитном и строгом,
Сапоги я начистил — горят, как медовая медь!
Буду самым нарядным стоять на нарядном пороге,
Там, где славе положено громко и звонко греметь.

Если вдруг нас задержат дела на банкете
И письмо не придет по путям через месяц-другой —
Знай, что я в самом лучшем на этой планете,
В самом тихом краю обретаю свой вечный покой.

Там сады, говорят, и не свищут нигде осколки,
И никто не кричит по ночам: « Твою мать! Впереди!»...
Ты не плачь. Это просто такие вот кривотолки,
Ты меня знаешь — давно уже всех обхитрил на пути.

Передай там привет кособокой и старой березе
И соседу (пусть табак мой пока бережет).
Я не в страхе сейчас, не в тоске и не сыплю угрозы —
Я в таком предвкушенье, что сердце до пепла сожжет.

Всё, зовут. Начинается наше гулянье.
Слышишь, мама, какой барабанный раскат?
Это просто салют приготовили нам на прощанье...
Твой единственный сын.
Твой почти что бессмертный солдат.


...А уже через четверть часа — по свистку, без оглядки —
В полный рост под огонь, на кричащий взахлёб  пулемёт,
В ту дымящую пасть, где у смерти лихие повадки
Рвать зубами живое, отражая смерти полет.
Им приказано: «Встать! Удержать эту важную кручу!»
Там, где бьет в амбразуру градом косая шрапнель,
Где земля вперемешку с телами и чёрную тучей
Забивает глаза и сечёт оголтело шинель.
Там оскалится вечность в прорехе стального прицела,
Оборвавши на полуслове бодрый рассказ…
Но пока карандаш — и душа — пока еще целы,
Значит, четверть часа тишины есть в запасе у нас...