19

Если я хочу понять почему не происходит того хорошего, что я ожидаю от любимого человека, или не происходит того хорошего, чего я могла бы ожидать от самой себя - я нахожусь в этом промежутке борьбы между высшим и низшим, как свободная личность, способная принимать осознанные решения, или говоря другими словами, способная нести ответственность.

Если же я обвиняю другого человека или же досадую на себя, раскаиваюсь в себе - я нахожусь в так называемом "теле" все той же самой борьбы, ибо любя, я не могу находиться где-либо еще, в каком-нибудь другом индифферентном месте. Я нахожусь именно "тут", вопрос лишь в том - " как" я здесь нахожусь - злочастно ( не свободно) или же в определённой степени открыто ( то есть под знаком эмансипации). Я могу находиться "тут"  и совершенно свободно, но тогда для меня это не борьба, а игра, и безусловное основание.

Все эти три ступени: злочастность, эмансипация, игра - необходимо принадлежат  самому смыслу любви и не могут быть устранимы из неё абсолютным образом.

Злочастность - это несомненное зло и та червоточина самого, что ни на есть настоящего чувства, выпилить которую вплоть до стерильного совершенства никак не представляется возможным. Более того, это действие в конечном итоге стало бы кошунством. И таким образом, мы приходим к смелому утверждению, что любовь нуждается во зле, не менее, чем в добре ( о чем, надеюсь, у нас еще пойдет речь в будущем).

Эмансипация - это трагедия. Трагедия  каждой человеческой судьбы, её предназначения, её самых интимных чувств.
Это самое широкое "серединное пространство  борьбы", о котором мы с вами и собеседуем .  Это высшие и низшие формы человеческой любви и эгоизма. Это " да" и "нет", которые были или не были сказаны. Это - прыжки и скачки пульса и чувства. Это - страдания образа, трудолюбие формы и беспокойства смыслов. Здесь заключено практически все, что можно назвать человеческим. Это - крики. Крики человеческих душ, желающих стать тем, что они есть под знаком вечности.

Игра - это божественное. И она является другой внешней границей "человеческого" наряду со злом. Игра - это красота, чей лик ужасен, если посмотреть на него с изнанки.
Игра, как божественное, окутывает, обвивает все "человеческое ", в сердцевине которого, застрявшее, неустранимое зло толкает самовозникающий источник к подъёму и восхождению. Внешняя и внутренняя граница ( игра и зло) - а между ними человек, чей лик и божественен, и злобен, и добр одновременно.