Дальняя бабочка

Так медленно отступала летняя жара – в середине сентября хоть загорай, что мы и делали, возясь в саду. Потом до самого Покрова держалось блаженное тепло. Деревья радовались и не спешили: лишь кое-где появлялись желтые, рыжие, красные листья, лишь первые из них потихоньку спускались на траву.
А изменилось всё за одну ночь – долгую, с глухим порывами ветра, с синевато-белым телом луны за темными ветками клёнов, которые, покоряясь ветру, то скрывали холодное светило, то вдруг распахивали всю картину – луна среди мелких подсвеченных облачков, будто среди рыбок.
В шестом часу утра термометр показал ноль. На крылечке, в разъятом ступеньками круге фонаря лежала мертвая бабочка, маленькая, лазурная – только вчера порхала среди бархатцев и георгинов на клумбе. Я осторожно сдвинула ее со ступеньки на свою ладонь, потом с ладони на подмерзшую траву – и укрыла светло-желтыми листьями клёна. Еще на закате листьев под кленом лежало - всего несколько, а за ночь их сошло много.

- Завтра дождь обещают. Сегодня обязательно убрать весь лук и капусту.

Лопата прислонена к старому забору. Новый забор – железный, красно-коричневого цвета; старый - из темно-серых досок, поросших хрупким серебристым лишайником, а понизу, над землей – фисташково-зеленым мхом. Старого забора остался отрезочек, как раз меж двором и огородом – материала не хватило, не рассчитали немножко, когда заменяли забор. Именно у старого забора обитают наши лопаты, грабли и садовые вёдра.
Лопатой переворачиваю луковую грядку. Луковицы округлые, золотисто-коричневые, как бы сплюснутые по вертикали. Перо уже мертвое, бурое, его надо отрывать. Капустные кочаны стоят, как головы, на высоких шеях – так получается, если всё время обрывать нижние листья.
Складываю кочаны в большую корзину – сколько ей лет, этой корзине? Еще бабушка ее заказывала корзинщику дяде Ване Щелканову. Плеяды учеников дядя Ваня не воспитал. Но его собственные произведения живы по сей день: иная корзинка с яблоками в кладовой стоит, иная гнездо куриное оберегает или рыбакам службу служит…

Капусту в корзину, лучок в вёдра. Перед тем, как спустить лук в погреб, его необходимо хорошо просушить, иначе сгниет. А мы сегодня как раз растопили печку. Мы побелили ее перед этим – мочальной кистью, жидким меловым раствором, чуть подкрашенным, розоватым - разрезали два стерженька от красной шариковой авторучки. А когда в печи затрещал огонь, влажный мел схватило жаром, и по кухне распространился его вкусный запах. С печкой мы зимуем последнюю зиму – в мае нам проведут газ, установят котел и газовую плиту.

Небо чистое, ярко-синее. Солнечно, но холодно. Даже руки стынут. Желто-красно-ржавые листья вишен лежат на комьях взрытой земли: меж ними поблескивают паутинки. Беленькая курочка пришла и тянет долгую шейку: что это люди тут делают? Копают? Значит, можно поживиться червячком.

- В сарае рогожу возьми, в углу на верстаке там рогожки сложены.

Я расстилаю на полу кухни, прямо перед печкой, сырую рогожу, у которой тоже свой запах, и высыпаю из помятого темного ведра крупные луковицы.
- Не ставь ведро на пол, донце-то вон грязное, всё в земле… Ну-у, уже поставила!..
- Замету сейчас, - тянусь за широким золотистым веником и железным совком. За дверью мяучит кошка – вернулась с охоты домой. Дверь, ведущая в кухню из холодных сеней – толстая, обитая солдатским сукном, с медными шляпками гвоздей, с толстенным чугунным крючком и такой же петлей для него: не выломаешь!
Кошка серая в шелковистую черную полосочку, с золотыми глазищами. Красивая. И ласковая такая у нас кошка! Рада, что в доме затопили – устраивается на рогоже среди луковиц, поближе в печке.
А в доме уже пахнет горячими щами. Странное слово «щи» - всего две буквы, а число множественное. Почему множественное число?
Всю зиму будем варить щи из своей капусты, своей картошки, морковки, лука, из собственной нашей курицы. В тугой железной коробочке мы будем хранить заварку - и вдыхать ее сухой индийский запах, каждый раз с трудом открывая коробочку. В белом полотняном мешочке, что висит на гвоздике, у нас сухие травы – мята (ее много на задворках у пруда), душица, лист смородины.

- Добавим немножко в чайник?

В двухлитровой банке, в углу нижней полки шкафчика, у нас мёд. В нем – пчелиные детали, то крылышко, то лапка, то вся пчела. Это хорошо, это, вместе с запахом, говорит о том, что мёд настоящий. Я так люблю намазывать его – плотный, крупитчатый – на черный хлеб.

Еще одна ночь – и всё еще раз меняется. Низкие графитно-серые тучи и непрерывная морось. Вода скапливается в палых листьях – они лежат как ковшички, в каждом отражается светло-серое подсвеченное небо и голые кроны. Кошка уходит на прогулку, но быстро возвращается в тепло – мокрая, недовольная. Я отправляюсь в сарай за поленьями – это ж целая экспедиция.
- Да зачем ты сапоги-то натягиваешь, сунула бы ноги в галоши. Дольше собираешься, чем ходишь.
 В сарае на рогожке свернулся клубком старичок Чижик, прозванный так за желтую масть. Он поднимает голову, потому что знает: я всегда прихвачу для него вкусный кусочек – ну хотя бы просто сахар. Зубки у Чижа крепкие, несмотря на возраст.
Поленница у темной, без окошка, стены сарая. На крупных грубых поленьях – остатки белой бересты. Нам повезло – досталась вековая береза, что стояла возле коровника и за лето высохла на корню. Рядом с поленницей колода, в которую всажен топор; возле колоды горка нащипанной лучинки – для растопки. Но сегодня-то мы уже растопили, теперь надо только подбрасывать в пламя полешки.
Вот так мы и живем свою осень. Она еще течет, она не ушла еще в прошлое, не стала бесконечно далекой. Всё, что придется мне пережить за мою долгую жизнь – еще впереди. Я иду от сарая к крыльцу с неудобным грузом – охапкой поленьев. Взлетают две сороки – копались в палой листве, чего-то искали. А я-то что вижу там, среди блекло- желтых и светло-коричневых кленовых листьев – крохотное, лазурно-синее?
Это крылышко моей бабочки.