***

Глава вторая 

Интернат остался позади. Нас, как щепки, выбросило на берег взрослой жизни — на громадный, грохочущий завод. Я, Степан, схватился за свою соломинку —мечту поступил на вечерний в медицинское училище. После смены, когда тело ныло от усталости, я погружался в латинские термины и анатомические атласы, видя в них спасение и смысл. Глеб не понимал моей тяги к медицине, но говорил что гордится мной и моей устремленностью.

«Мое ученье — подождет, — хмуро говорил он, — дело — деньги зарабатывать». Он оставался на вторую смену, а потом и на третью, подрабатывая грузчиком. Его немного сгорбленная, наливающаяся силой фигура стала символом моего стыда за свою хилую.  Но судьба, этот равнодушный полководец, выстроила нас в один строй. Повестки пришли в один день. И через несколько месяцев мы, обритые, в одинаковых сапогах, тряслись в «теплушке», увозящей нас из подмосковной осени в пекло афганских гор. 



Глава третья 

Война не была чередой подвигов. Она была пылью, въевшейся в поры, вечным напряжением слуха и адской, нечеловеческой жарой дня, сменяющейся колючим холодом ночи. Мы попали в одну часть. Глеб стал моим ангелом–хранителем в этом аду. Он, сильный и практичный, всегда прикрывал мою рассеянность, делился водой и врдуой, когда я, измученный, забывал пополнить флягу.  А потом был тот «караван». Наше отделение должно было сопровождать колонну. Ущелье, узкое, как горло кувшина. Тишина, звенящая, как натянутая струна. И вдруг — сухой треск, с неба посыпались камни, и весь мир взорвался огнем и грохотом. Помню крики, дым, хаос. Осколок, раскаленный, как чертово семя, впился мне в бедро. Я рухнул, захлебываясь болью и пылью. И сквозь пелену шума увидел, как Глеб, забыв про укрытие, бежит ко мне через открытое пространство, короткими перебежками. Он накрыл меня своим телом, тащил, хрипя: «Держись, Степка!» Пули стучали по камням вокруг, как град. Потом был долгий обратный путь, его плечо под моей рукой, его кровь, смешанная с моей, и его бесконечное, сквозь стиснутые зубы: «Идем, брат, идем…» В той мясорубке погибли много наших. Мы выжили. И казалось, та смерть, которую мы вместе отринули, сковала нас навеки сталью, крепче любой родственной связи. 


Глава четвертая 

Армия отпустила нас , мы выплыли из бурной реки на гладь озера жизни на разные его берега. Глеб, с его железной хваткой и жаждой дела, женился на Ларисе. Отец ее, важный заводской чин, разглядел в Глебе ту самую "крепкую породу". Дал денег, открыл двери. Глеб схватился за шанс, как когда–то за моё плечо в интернате- оберегал Ларису. Его дело пошло в гору. Он оброс домом, машиной, связями. Родился сын, Костя — продолжение его успешной империи.  Я же шел своей тропой. Окончил институт, стал врачом–терапевтом. Женился на Анне, тихой и светлой, как луч в больничной палате. Она родила мне четверых: трех дочек и сына. Жили бедно, но в доме нашем царил смех и тепло её любви. А потом, в один миг, это тепло погасло. Скоротечный грипп, осложнение… и я остался один с четырьмя маленькими детьми, с нищенской зарплатой участкового врача и с огромной, черной дырой в душе, где раньше билось её сердце. Смерть Анны казалась мне не просто горем, а вопиющей, бессмысленной жестокостью мироздания. За что? 

Глава пятая 

Глеб, узнав, немедля прислал деньги и билеты. «Приезжайте все, — писал он, — на море, на дачу. Отдохнёте, дети подышат».  И вот я здесь, в этом раю, который он создал. Белая дача, пахнущая морем и дорогим деревом. Его Лариса, ухоженная и добрая, осыпает моих девочек платьями и игрушками. Его Костя, уверенный мальчуган, водит моего робкого Семёна кататься на водном мотоцикле. А Глеб, мой Глеб, ходит по мраморным плитам террасы, как добрый, могущественный царь, и в его глазах — искреннее участие и желание помочь.  И тут, в глубине моей измученной души, поднимается, извиваясь, черный, гадкий змей. Он шипит на каждом шагу. За завтраком, когда мои дети робко ковыряют вилкой невиданные фрукты, а его сын с аппетитом уплетает экзотический смузи. Когда Лариса, с легкой улыбкой, предлагает нанять для девочек няню–гувернантку «чтобы ты, Степан, отдохнул». Когда вечером Глеб, развалясь в кресле, говорит о новых контрактах, и цифры, которые он называет, кажутся мне фантастическими, годовой зарплатой целого отделения.  «Вот он, — шепчет змей, — твой защитник. Он отбил тебя у Витьки, вытащил из–под пуль. А теперь? Он дарит тебе остатки своего пресыщенного благополучия. Смотри, как ему легко. Судьба поцеловала его в макушку. А тебя? Ты учился, лечил людей, не спал ночами, был верным мужем и отцом. И что?

Нищета, вдовство, изношенный пиджак и эта вечная, грызущая тревога: как прокормить, как одеть, как дать образование? Где справедливость? Его успех — твое убожество. Его цельная семья — твое сиротство. Его щедрость — жалкая подачка, которая лишь оттеняет твою несостоятельность».  Я ненавижу себя в эти минуты лютой ненавистью. Я вспоминаю интернатский коридор и его руку на моем плече. Вспоминаю афганскую пыль и его окровавленное лицо над моим. «Брат», — звал он меня тогда.


И теперь я, в роскошной комнате его дома, брат ему — завистливый, мелкий, разъедаемый неблагодарностью нищий духом. Его доброта обжигает меня, как раскаленное железо. Каждая его забота — укол. Каждый подарок детям — напоминание о том, чего я дать не могу.  Ночью я выхожу на берег. Море шумит, равнодушное и вечное. И я стою в отчаянии, раздираемый на части. С одной стороны — любовь к другу, стыд, память о братстве. С другой — эта всепожирающая, несправедливая зависть, от которой нет спасения. Я потерял не только жену. Я теряю теперь и последнее, что связывало меня с человеческим в себе самом — дружбу. И в этом темном водовороте чувств я не вижу выхода, я вижу лишь свое падение, и нет во мне сил подняться против самого себя. Я в аду, и ад этот — внутри меня.

Продолжение следует...