Рубцов. Между двумя датами - 2

Николай Рубцов. Между двумя датами.

Великое дитя – Николай Рубцов! Десятки стихотворений впитали его детское доверие к миру, обнажённую устремлённость ко всем нам, протянутое трепетное и чистое сердце ребёнка. И с каким светом в душе, доброй улыбкой на устах мы вместе с ним радуемся каждому грибу в его стихотворении «Сапоги мои – скрип да скрип…», где даже ведьмы «чаруют… кружа, детским пением»!

Пронзительно понял, что, собственно, почти вся лирика Рубцова о поэзии. И в этой причастности большинства его стихотворений к тайне поэзии и есть одна из разгадок пленительности его творчества. Его единичности и уникальности. Лучшие стихи Рубцова – некое предстояние творчества, обнажение и обнаружение предмета поэтической взволнованности с невиданной силой. «Стихотворение рождается, когда внутри что-то двинулось, дрогнуло при виде цветка, воды, человека. Красота, поэзия наружная рождает внутреннюю, которую опять-таки надо показать уже словами». И вот эту «внутреннюю» поэзию, кипящее варево стихотворения, с его ознобом, лихорадкой, вибрацией, нервной дрожью я чувствую у Рубцова особенно остро.

Слова ряда «прошлое» тотально доминируют в лирике Рубцова над «молодым» да «юным». Над сегодня!
А арифметика такова.
Из любимых – слово «былое» (и примыкающие к нему «прежнее», «бывшее», «прошлое», «минувшее»). Около двадцати раз они всплывают в текстах сборника «Подорожники».
«Древний» и однажды всплывающее в стихотворении «Первый снег» «древнерусский» 15 раз обдают ароматом старины его стихотворения.
«Старый», «старинный», «былинный» так же примерно насыщают лирику Рубцова.
Вот поэтому и парни, которые "ладят стремена", и проскакавшие "по холмам, как три богатыря", всадники (в том числе и наиглавнейшие - из "Я буду скакать...") истончаются, переливаются в символы, видения... явления памяти, "достославной старины"...

Не может быть культового поэта, признанного некоей элитой, исключающей глас народа. Не может! Исключение народности исключает и гениальность. Культивируйте хоть того больше! А народ-то «безмолствует». А Рубцова с его поэзией он впустил в себя. И распел его по всем просторам. И Рубцов стал таким же ключевым словом русской культуры, русской цивилизации, как Пушкин, Свиридов, Ромадин… Значит ли это, что Рубцов менее глубок? Значит ли это, что он «прост и доступен»? Нет. Это глубина, скользящая в нас через внешнюю простоту, порой открывающуюся даже ребёнку. И Пушкин так же естественно вливается в нас словом и мелодией с детских и отроческих лет - «как трава, как вода, как берёзы…». Поэзия Рубцова исключает всякое посредничество между ним и людьми, действует прямо и цельно. А открывается глубинами – всю жизнь. Поэзия Рубцова как явление присущего нам духа естественно разливается в нашей крови, душах, - вне всяких препон. «И буду жить в своём народе». И живёт! Только народный поэт может так обратиться к матушке своей, Родине, что она примет его и ласковое, дружеское «Привет, Россия», и упреждающее, обережительное «Храни себя! Храни», - примет, как завет равного, своего, родного и близкого…

«Россия, Русь – храни себя, храни!» – какое богатырское пособление… Исполинский масштаб. А сделано просто, минимальными средствами. Сила искреннего выдоха. Только великим поэтам дано право так сказать. И как-то второстепенным видится маленький человек с залысинами, с шарфиком на шее, с пронзительными, тёмными глазами, в едва ли не бедной одежде. Как будто великий дух прорастает из скудной этой плоти и бедовой, горькой судьбы, срастается с «холмами Отчизны», с её «лесами, погостами и молитвами».

Нет и не может быть опыта переживания стихотворения без опыта жизни, и мы в большей мере (сильнейшей степени!) кожей, сердцем, всем собой тогда переживаем Рубцова и других поэтов, когда и сами пошатались в безлюдных полях, рвались к спасительному огоньку, мёрзли на ночных переправах, согревались огнём костра – испытали много-много «щемящих всех радостей, болей, чудес»!
Я не верю в умственное, бессердечное переживание поэзии, не сдобренное собственной судьбой.
Не верю.

В школе дети мои писали пробный экзамен в 9 классе по русскому языку. Задумывались. Глядели мимо меня. Я так люблю в эти минуты их лица – в себе, в первых опытах осмыслить призвание человека (такая была тема письменной части работы). Передо мной было открыто стихотворение Рубцова «Ночь на родине». Я, конечно, намертво помню его наизусть, но… люблю живые, открытые страницы «Подорожников». А из головы одновременно не выходила строчка Михаила Анищенко, сравнивающего Рубцова, его бытование с «золотинкой в царской водке». И никак золотинка строчки этой не растворялась во мне, не вытравливалась. Я распахнул штору на окне. Солнце тусклой медовой каплей висело над самым лесом. Подвижные, трепещущие свиристели обсыпали снежный куст жимолости. Воздух был свеж, светел, дрожал искрами. И во мне уютно сосуществовали и рубцовская «светлая печаль» и анищенская «золотинка в царской водке». И золотая песчинка эта показалась мне в эти долгие и счастливые минуты не растворимой никакими кислотами, а в невыносимой горечи раствора царской водки, в «плену бездомья рокового», в «бездне тьмы» светились рубцовские пылинки "светлой печали", невыводимые, родимые пятна его поэзии – среди «осеннего распада», потрясений и бед.