любимые

Мы правда слишком быстро привязываемся. Как будто внутри нас не душа, а липкая лента: стоит кому-то случайно задеть — и всё, оторвать уже больно, с кожей.
Нам хватает одного взгляда через стол, одной неловкой паузы, одного смеха в коридоре, чтобы придумать целую жизнь.
Мы влюбляемся не в людей — в возможность, в интонацию, в обещание тепла, которое нам, как назло, именно сейчас жизненно необходимо.

А потом мы почти не разговариваем. Два, три диалога — и то обрывками, в лифте, на бегу, в переписке, где каждое «как ты?» весит тонну, а каждое «нормально» звучит как капитуляция. Мы знаем цвет куртки, знаем, как человек держит чашку, знаем, что он улыбается чуть морща лоб, но не знаем, чего он боится ночью, когда гаснет свет.

Мы сидим в своих квартирах, будто в аквариумах.
Четыре стены, как стекло: всё видно, всё слышно, но коснуться нельзя. Листаем случайные фотографии — не потому что они красивые, а потому что там зафиксирован момент, когда мы были рядом.
Знакомая рука в кадре, край плеча, половина лица — и нам уже хватает.
Мы увеличиваем изображение, как будто можем разглядеть ответ: «что со мной не так?»
Мы пересматриваем это снова и снова, как старую плёнку, зажёванную в проекторе памяти, и каждый раз надеемся, что финал вдруг изменится.

Мы помним фразы — редкие, короткие, будто вырванные из контекста. «Ты странный, но в хорошем смысле». «Напиши как будешь дома». «Я в тебя верю».
Эти слова мы таскаем за собой, как талисманы, как доказательство того, что всё было не зря. Мы прокручиваем разговоры в голове, добавляя интонации, которых не было, паузы, которые не случились, и признания, которые так и не прозвучали.
Мы сами доводим себя до истерики — аккуратно, методично, как будто это наш единственный доступный спорт.

И вот мы скучаем.
Скучаем, даже не успев узнать человека полностью.
Скучаем, даже если не прожили ни одной настоящей ссоры, ни одного долгого вечера, ни одного утра с растрёпанными волосами и молчаливым кофе.
Мы скучаем по идее, по версии, по черновику. Но скучаем по-настоящему — до сжатого горла, до дрожи в пальцах, до желания писать длинные сообщения, которые мы никогда не отправим.

Ночью это ощущается особенно остро.
Ночью всё честнее. Мы сидим на кухне, глотаем остывший чай — он горький, как наше бездействие, и думаем: позвонить или нет?
Просто поговорить. Не признаваться, не требовать, не объяснять — просто услышать голос, живой, тёплый, манящий, настоящий. Но телефон лежит экраном вниз, как будто он тоже устал от нашей нерешительности. И мы ничего не делаем. Совершенно. Потому что страшно быть навязчивыми. Потому что вдруг не вовремя. Потому что вдруг мы нужны человеку меньше, чем нам кажется.

Наверное, это и есть одна из самых страшных проблем нашего времени — неумение бороться.
Не революционно, не громко, а по-человечески: за контакт, за разговор, за присутствие. Мы умеем выживать, умеем адаптироваться, умеем красиво страдать, но совершенно разучились тянуться руками.
Мы сидим дома и потихоньку привыкаем к отсутствию тех, без кого нам плохо. Привыкаем к присутствию тех, с кем нам пусто.
Привыкаем к жизни, где постоянно чего-то не хватает — как будто это норма, как будто так и задумано.

Мы учимся не ждать сообщений.
Учимся засыпать без «спокойной ночи». Учимся жить с этим фоновым ощущением недосказанности, как с хронической болью: вроде терпимо, но всё время ноет.
Мы говорим себе: «пройдёт», «все так живут», «ты просто устала».
И в какой-то момент действительно становится тише. Не лучше — тише. Это и есть привыкание. Самое подлое из всех состояний.

Мы привыкаем к собственному несчастью, как к старому дивану: он неудобный, пружины впиваются в спину, но мы знаем, как на нём лежать, чтобы было не так больно. Мы не меняем его, потому что страшно представить, что может быть иначе. А вдруг будет ещё хуже? А вдруг ничего не получится? А вдруг мы опять привяжемся?

И в этом месте хочется закричать: как же это глупо. Глупо тратить жизнь на молчание. Глупо беречь гордость, когда внутри всё просит простого «привет, ты как?». Глупо делать вид, что нам не нужны люди, когда именно они — единственное, что по-настоящему держит.
Мы боимся выглядеть слабыми. Но разве есть что-то сильнее честного желания быть рядом?

Мы всё время ждём подходящего момента. Когда будем не так заняты; когда будет не так больно, не так страшно. Но момент не приходит. Он никогда не приходит сам. Он случается только тогда, когда мы перестаём ждать и начинаем действовать — пусть неловко, криво, неидеально.
Но признаёмся хотя бы себе: да, мне не хватает. Да, я скучаю. Да, я хочу поговорить.

Может быть, всё не так безнадёжно.
Может быть, кто-то тоже сидит сейчас на своей кухне, с таким же остывшим чаем, и думает о нас.
Может быть, наши страхи симметричны, а молчание — обоюдно.
Может быть, один звонок способен вернуть целый мир. А может, и нет. Но не делать ничего — точно худший вариант из всех возможных.

Мы слишком молоды, чтобы привыкать к пустоте.
Слишком живые, чтобы соглашаться на суррогаты.
Слишком чувствительные, чтобы делать вид, что нам всё равно.
И если уж мы так быстро привязываемся — может, стоит хотя бы попытаться быть рядом? Не идеально, не навсегда, не гарантированно.
Просто по-настоящему.

Потому что однажды мы проснёмся и поймём: мы так и не позвонили. Так и не поговорили. Так и не узнали. И это будет больнее любой неловкости.
Это будет тишина, в которой уже нечего исправлять.

И вот это — действительно страшно.