Яблоко

Петр Иванович жил, казалось, не жил, а медленно истлевал, как сырое полено в плохо сложенной печи. Деревня тонула в предзимней хмари, в слякоти, что липла к валенкам и к душе. Дом его, некогда крепкий, подурнел, покосился, словно отворачиваясь от хозяина. И было от чего. В избе висел тяжкий дух беды — многолетняя обида жены Анисьи и испуганные взгляды Машки и Ваньки, которые жались в уголке, будто пташки перед грозой.

Ссоры возникали из ничего, из пустого места, и разгорались в сокрушительные бури. Слова, что летели, как острые щепки, давно потеряли смысл и были лишь криком одной одинокой души на другую. А потом наступала тишина, страшнее любой брани, которую Петр Иванович заливал горьким, обжигающим душу зельем. Пил он не для веселья, а с остервенением, жестоко, как будто хотел выжечь в себе что-то живое, что еще по старинке маячило и мучило совестью. И наутро — тошнота, не в желудке, а во всей этой жизни, липкой и беспросветной, как осенняя грязь за околицей.
 
В тот день, когда небо висело низко, словно мокрая холстина, Петр Иванович побрел на базар. Брел без цели, гонимый безотчетным желанием вырваться из стонов избы. Базар кишел убогой жизнью: крики торгашей, хриплые голоса, запах дешевой махорки и промозглой овчины. А тут старуха, вся укутанная как мышь летучая, стоит продает яблоки. Неказистые, морщинистые, «антоновку», но веяло от них таким ярким, таким невозможным воспоминанием о детстве, о солнце, о сладости, которой не было в его мире, что в горле встал ком.
Рука, грубая и неверная от постоянной дрожи, сама потянулась. Одно мгновение — и холодный, гладкий бок плода ушел в рваный карман. Сердце не заколотилось даже, лишь тяжело перевернулось, как дохлая рыба. Он уже поворачивался, чтобы раствориться в людях, когда встретился взглядом с парой глаз.
Она сидела на ящиках у забора, бездомная девочка, худая, как щепка, завернутая в тряпье, цвета окружающей грязи. Лицо ее было белым, голодным пятном, но глаза были огромные, взрослые и понимающие. Она видела. Видела весь этот жалкий, унизительный путь его руки, видела сжавшийся в кармане кулак. И в этих глазах не было ни укора, ни угрозы. Была лишь тихая, бездонная констатация. Между ними протекло несколько вечных секунд молчания, густого, как деготь. Ни слова не было сказано. Он резко дернул головой и зашагал прочь, чувствуя на спине прилипший, немой взгляд.
 
Девочка слезла с ящика. Ею двигало не любопытство, а какое-то иное, темное чувство — может, надежда, что пьяный мужик с глазами мертвеца вытащит из кармана яблоко и отдаст ей. Или просто потому, что ему некуда было идти, кроме как к такому же концу, как у нее. Она поплелась следом, сливаясь с сумерками, тенью тени.
Он скрылся в старом, покосившемся сарае на краю деревни, что стоял, чернея, как гроб. Девочка пристроилась в облетевшем кусту и ждала. Ждала долго. Из сарая не доносилось ни звука. Ни стонов, ни шума, ни даже хруста откусываемого яблока. Только ветер гудел в щелях, да где-то вдали каркала ворона. Тишина. Сумрак сгустился окончательно, превратившись в ночь. Холод пробирал до костей. И тогда, поборов страх, девочка подкралась к скрипучей двери и заглянула внутрь, в черную пасть сарая. Сперва она разглядела лишь контуры: на полу табуретка и темный силуэт. Пахло сеном и пылью. Потом глаза привыкли. И она увидела.

Петр Иванович висел на обрывке грязной веревки, лицо его, обращенное к двери, было бледным, рот чуть приоткрыт, как будто хотел что-то сказать, да не успел. Простая ясная жизнь, до которой можно было дотянуться - была перед глазами, а вовсе не наверху. И в совершенном одиночестве, внизу, у ног перевернутой табуретки, лежало нетронутое яблоко. Как самое печальное и ненужное существо во всем Божьем мире.