Последняя строка

Ушанки треплет вьюга.
Минус сорок.
Скрипит, по-стариковски, рыхлый снег.
И зябнет в темноте промёрзший город,
как в тощей телогрейке человек.
Не так страшит воздушная тревога,
крысиный писк и шорох по ночам,
как частый скрежет санок по дорогам,
ведущим к Пискарёвским пустырям....
 
На стекло крепкий иней лёг, и буржуйка давно молчит.
Трепыхается  огонёк в сердцевине худой свечи.
Снится девочке летний сад: как по пальцам течёт пломбир,
как суда по Неве скользят, волны ласково гладят пирс.
Шутит Женя. Стучат часы. Вяжет бабушка Леке шарф.
Улыбается дед в усы, ставя чайник на самовар...
 
Весна сугробы топит. Веет смрадом.
Толкучки спекулянтами кишат:
там ценности меняют на дуранду,
пальто на рис, сервиз на самосад.
По карточкам заветный ломтик хлеба,
ладонь не прикрывающий собой,
несёт, как редкий дар, упавший с неба,
голодная сестра сестре больной.
 
В лёгкой сумрачной пелене хлещет дождь по стеклу внахлёст.
Видит девочка в жарком сне: обгоревшие прутья гнёзд,
машет крыльями над рекой старый мост в череде зарниц,
и как мама сухой рукой кормит крошками райских птиц.
Превращается сон в мираж, понемногу тускнеет мир.
И бежит по стене мураш к небу белому, как пломбир.
 
Закваска пахнет солодом и хвоей,
лаврушка в мутном клейстере кипит,
и голод-гробовщик могилы роет,
но мёртвых больше, чем надгробных плит.
Не дремлет тиф, вовсю цинга лютует,
и улицы шевелятся едва...
 
Листает время книжку записную,
читая сиротливые слова:
 
«...Савичевы умерли
умерли все
осталась одна Таня».
 
 
12.2025 - 01.26