Голос в полумраке

Я слушал молча, в полумраке тонув,
И холод пробирался до костей.
Тот голос был правдив, меня затронув
В пустой растрате юных, светлых дней.

Он продолжал, он был весьма суров:
– Ты променял и смех, и звон мечей
На бледный шёпот вымышленных слов,
На одиночество глухих ночей.
Ты видишь мир сквозь грязное стекло
Своих печальных, выстраданных рифм.
Взгляни вокруг! Всё мимо отошло,
Оставив лишь тебе уродский грим.

– Но в строчках этих — жизнь! И трепет, и полёт!
Я возражал, в груди сжимая боль.
– В них страсть кипит, и вера слёзы льёт,
Они мне дали и судьбу, и эту роль!

Но тень в ответ шипела, как змея:
– Твоя судьба — быть нищим и смешным!
Вся эта вера — выдумка твоя,
Удел поэта — быть всегда одним.
Ты говоришь о свете? Вижу мрак.
Поёшь любовь? Я слышу только стон.
Ты сам себе и судия, и враг,
И твой талант — твой погребальный звон.

И я бежал. Сжёг хрупкие листы,
Где сердце билось в каждой строчке пленной.
Но в тишине гнетущей пустоты
Лишь громче стал тот хохот во вселенной.

– Ты думал, бросив рифмы, как балласт,
Найдёшь покой в бездействии убогом?
Но кто тебе теперь надежду даст?
Ты стал никем. Забыт ты даже Богом.
Твой дар — клеймо. И без него ты прах,
Бесплотный дух, не знающий дороги.

И я стоял, и леденел мой страх,
В пустой душе, на выжженном пороге.
Пропали силы. Сам спорить перестал.
Быть может, вправду, жизнь моя — ошибка?
Тот пьедестал, что я себе создал,
Был так непрочен, так обманно зыбок.
Да, в каждой строчке — боль ушедших лет,
И в каждой рифме — отзвуки печали.
Я нёс свой крест, но где же горний свет,
Который мне пророки обещали?

И голос стал звучать во мне самом,
Не гостем злым, а частью сокровенной.
Мы стали с ним мучительно одним,
Одной тоской, одной душой презренной.
Распахнуто окно. И ветер пьяный
Ворвался в келью душную мою.
И голоса, сливаясь непрестанно,
Затихли сразу на пустом краю.