Идолы

Не вершине стоял я, глядя на свершенную битву
И слушая то, как кричит неприкаянный дождь.
Я смотрел, как внизу произносит напряжно молитву 
Отторгнутый вами – убитый, но выживший вождь.

Он так плакал, как плачут забытые родичем дети,
Руками водил по побритой ногами земле,
Что вбивала мне в голову цвет неочищенной меди,
Которая быстро, как мир, пропадала в пархающей мгле...

И будто бы страхом окутан я был. И немой кислород
Показал мне свой голос в пучине недвижимых туч.
И тогда очень быстро спустился я в тающий грот,
Чтоб последний спасти увядающий в таинствах луч...

И увидел я снизу, из тьмы непроглядной и мокрой,
Как вождь на коленях стоял и кричал: „Оживи!”
И когда увидал он глазами своими весь округ,
То крикнул сильнее куда-то: „Меня не гневи!”

Я, притихший, в созвездьях притихших пещер
Вновь почуял неведомый запах в округе меня.
В далеке я гляжу череду нерожденных галер,
Что ползет из тиши в тишину нерожденного дня...

Неприкаянный вождь, словно дождь возбужденный,
По землям краснеющим ликом водил неустанно,
И был он тогда словно мир, возмущённый
На день, оттого что в нём свет постоянно...

Но вдруг в тишине я услышал ничто красноокое –
Ночь возраждалась и день убивала искристый.
И замер мой вождь – испалин... Однобокое
Тело лежало его – в тишине разлагаяся мглистой...

И в круге огромном, начерченным солнцем последним,
Лежат полутеплые члены, и воздух над ними кипуч.
И земля – вновь предстала перед мной одноцветной.
И ветер пред мною предстал – он навечно певуч!..

В любопытстве и страхе я шаг совершил в направленьи
Вождя убиенного. Дождь перестал моросить, коли я
Наступил на багровый ручей. И в большом исступленьи
Предстал я пред миром. Пред шагом моим – калея...

Из желтевших кустов появился старик неизвестный,
И лик свой я спрятал, и шаг увеличил назад. В синеве
Стал мне чудиться запах нездешний, прелестный.
Старик – новый вождь. Он идет в голубом торжестве.

Он несёт в себе новые идолы. К идолам старым идет.
И я в ужасе черном, спася свой лоб, возвращаюсь
В неродный и грязный, нечистый и тающий грот.
И слышу из тьмы фиолетовой в нОчи брильянтовой: „Каюсь!”

На утро, смирившись, я выйду на поле из светлых пещер
И увижу в дали мне неродной заброшенный замок.
Теперь горизонт есть не море, и нету никоих галер.
Наступлю в калею и пройдусь, рассмотря пару ямок.

Почую недевственный запах, и мигом моя голова 
Закружится, успев рассмотреть чью-то падаль.
Усну я от смрада, проснусь от него. Синева
Мне покажет, где есть тот старик - подражатель:

И он – на горе – свои руки кидал к бесконечности стен,
И кричал он на стены немые, заросшие лозами,
Плакал, смотря на один из огромного множества член.
Этот замок любил он за всякими страшными грозами...

Кажется, утро сужалось в течении длинного дня...
Чуется запах дерев одиноких – качает их призрачный ветер.
Старик на вершине, здоровое тело бесцельно кланя,
Своим жестом желает вернуть неприкаянный вечер,

Что, было давно, свои кисти на замок разрушенный клал...
Восхищался тот вождь красотой красноты небывалой,
И только добра лишь тот старый себе и каменьям желал.
И не мог отыскать своей родины большей и малой...

От горя великого, слабости тайной спустился старик из горы...
Расчленив своё тело, заставил невинное солнце смотреть
На величие замка и красность далёкую стенок - коры.
Ну, а я подойду и увижу прекрасную, глупую смерть...

И на утро грядущее выйду на замок смотреть – бледнолиций.
И руки мои, и глава задрожат от привычных ветров.
Посмотрю, как качаются кроны и их окоянные спицы.
И жить захочу в тишине голубых и нагих вечеров...

Поднимусь на высокую гору, где замка не видны оконца
И стану смотреть на свершенную битву,
И слушать, как тошно кричит невиновное солнце,
И стану смотреть, как внизу кто-то шепчет молитву,

И буду вдыхать неприкаянный дождь,
И вновь я начну удивляться, как глазу и уху поклонится
Неведомый мне, неприкаянный вождь,
От которого нос очень скоро отколется...


                II. I. XXVI.