Молитва

Господи,
земля гудит,
как пустота,

и снег скрипит
под шагом —
смятая тетрадь.

Здесь страшно
не погибнуть —
страшно стать
частью привычки
ничего
не замечать.

Здесь слово
«Родина»
не произносят
вслух —

оно лежит
во рту,
как горький хлеб.

Его не носят
на груди —
им давятся,

его обходят,
как обходят
боль
внутри.

Мы молимся
не о победе —
о тишине,
Господь,

такой,
что не взломать
выстрелом,

о дне,
где утро идёт
не счётом,
не списком имён,
не числом,

а тихим,
живым
ответом —
миром
истинным.

Прости нас —
если можно
простить,

мы слишком долго
принимали
гром
за силу,

тишину —
за дом,

и верили:
молчание —
не грех,
не страх,
не слом,

а только лишь
вина
немая.

Но если свет
ещё возможен
здесь —

он не в приказе
и не в цвете
флагов,

не в крике слов,
не в грохоте
небес,

а в жесте —
совершаемом
без знаков:

в чужой руке,
протянутой
во тьме,

не спрашивающей,
кого
спасать
и кем.

И, может быть,
именно этим —
не знанием,
не правом,
не судом —

Ты держишь
нас,
пока ещё
держишь,

над этой ночью,
над этим
веком,
над нашим
сном.

Сохрани,
Господь,
мою Родину —

не её голос
в хрониках
и лозунгах,

а её дыхание,
соль кожи,
тёплую кровь.

Пусть выживет
она —
не мифом,
не оправданием,

а тем,
кто всё ещё
способен
дарить
любовь.