Рубцов. Между двумя датами

Николай Рубцов. Между двумя датами.
***
Переживание лирическим героем времени года и себя в нём, а не поиски новых «инициалов» пейзажных примет, радующих глаз и сердце гурманов от поэзии заботит Рубцова. И переживание это не сиюминутно – оно глубинно, тысячелетне. Вот и нужны Рубцову для корневого, русского «обычные слова, как неизведанные страны». И «достославную старину» Ферапонтова, сияние фресок Дионисия вершит скромная русская ромашка.
***
Рубцов вошёл в кровеносную систему русского народа, растворился в ней и стал частью русского духа.
***
Мы поражаемся иногда, каким аскетизмом обстановки лечится душа поэта! Это, конечно, зябкий опыт человека дороги, пути. Странника. Пилигрима. Аскетизм, вырастающий едва ли не до света, заражающего и нас скудным немногим, что под рукой, что перед глазами, - этот аскетизм явлен бескрайними русскими просторами, северными прежде всего. Великое спасибо поэту, что он возвращает нам первозданные, отмытые смыслы и чувствования простых, потерянных многими нами ощущений: печка, берёзовые поленья, огонь – «друг поэзии нетленной», замёрзший зрак окна, древний шум сосен, рыданье журавлей, краюха хлеба…
***
Скрылся в туман полей рубцовский всадник, а нас обожгла, не оставила равнодушными острая боль поэта за Россию, тронуло обращение его к русскому человеку оставаться верным возвышающей его «таинственной силе», заклинание вечно воспринимать жизнь как божественное чудо, не предаваться мёртвому практицизму – жизни «без грусти», без «дивного счастья», без «сказки».
***
В какой-то момент своей жизни я стал чувствовать, что то, что мы называем тайной поэзии Рубцова, музыкой стихотворного вещества, глубинной кровеносной системой его творчества, стало течь и во мне. Это радостное и одновременно трудное чувствование. Он приоткрывается, охватывает всю твою нервную систему, бьется в тебе, как осенняя листва на дереве и угасает, отойдёт: «…пронесётся там, как в шахтах воды, //Промчится гул – и снова забытьё». Потом с новой силой охватит. И письмена горят и жгутся. Ты на какое-то мгновение, минуты чувствуешь главные знаки стихотворения, как будто молния прошивает его бездны смысла и чувства. Она – стержень, сердцевина стихотворения. Озарение, подаренное тебе. А всё, что ты до этого писал, кажется уже подступом к главному… Трудно наложить ладонь на ослепительную вспышку, задержать её дыхание, а глазу запомнить мелькнувший силуэт тайны. И всё-таки с каждым разом в тебе что-то да остаётся, копится… Это так. Идущему неустанно обязательно откроется тайная дверца.
И какое счастье, что всегда останется недосказанное! То, что между тобой и поэтом только.
***
…Все значительные по размеру стихотворения Рубцова очень хороши! Они в числе лучших. Почти все – шедевры. Посудите сами: «Видения на холме», «Русский огонёк», «Осенние этюды», «Вечерние стихи», «Жар-птица», «Я буду скакать…», «Старая дорога»…
Рубцов не теряет концентрации, его «большие» стихотворения не плывут, и их хочется читать и читать. Жалеешь, скажем, что «Осенние этюды» прочитаны… Лились бы и дальше – свободно, вольно, на радость и печаль!
***
Зачарованность, заворожённость прошлым определяют поэтическое сознание поэта. Многие его стихотворения поэтизируют прежде всего одухотворённую старину, отрадную заброшенность, вечность… Приметы современности гаснут, даже если, казалось бы, внешне поэт видит настоящее! Я назвал эту его черту как-то «пиитической одушевлённостью забвения».
***
Читаешь его «Журавлей», чувствуешь, как высокий полёт птиц пробуждает в нас какие-то древние, могучие инстинкты, согласно связующие нас с миллионами прошедших поколений. Как страницы летописей, древних сказаний заставляют взволнованно биться наши сердца от соприкосновения с вечностью…
***
Боюсь, что над нами не будет таинственной силы,
Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом…

Движутся воды времени… Стряхнёшь с себя сон воспоминаний, и перед тобой откроется грустный, странный облик России с растраченной красотой; и сам ты со жгучей болью утраты лучшего в себе: ушла таинственная сила сопричастности красоте мира, мир как загадка, как тайна перестал существовать; всё стало унылым, приземлённым. А глубину банальных истин легко «измерить шестом»…
***
Холмы распахивают широкую историческую перспективу его стихотворений. Восхождение на холм знаменует историческое прозрение, рождает исторические видения поэта. Взгляд с холма и в дол дышит историей. Как тут не припомнить пронзительное «О, Русская земле, уже за шеломянем еси»! из великого «Слова о полку…»!
***
«Лошадь белая в поле тёмном…», «Много серой воды, много серого неба…» – вот определяющая живопись поэта. Она властно требует графики. И странно, как моя душа не принимает коммерческих выпусков стихотворений Рубцова в «блестящей упаковке». Но до сих пор волнуют чёрно-белые иллюстрации сборничков «Звезда полей», «Избранная лирика», «Душа хранит», «Подорожники»…
***
Много ли Николай Рубцов напел нам о всадниках и холмах, сгнившей лодке, бубенцах и чарующем звучании детского хора – скорее внутреннем? Да нет, совсем мало.
Однако никто из нас не может не признать какую-то исключительную власть этих образов над нами. Они как самые яркие звёзды на небосклоне рубцовской поэзии. Проступают сочно, крупно, значительно. Вроде ясные, они раз за разом притягивают нас и не даются окончательному уяснению, всегда оставляя за собой волнующее поле недосказанности, ту меру глубины, в которой мерцает недоступное дно стихотворного колодца.
***
Может быть, подумал я сейчас, этот историзм Рубцова, музыка эпоса, просвечивающая многие-многие его стихотворения, есть самая светлая сторона его поэзии! Даже при внутреннем их драматизме, как и исторические картины К. Васильева. Прошлое, былое, древнее, минувшее осветляет лирику поэта, и мы сами остро чувствуем свечение радости в поэте, когда ему удаётся замкнуть на себе цепь времён!
***
Музыка рубцовской глуши не раздражительна, она целебна, она поэтически привлекательна. Она держит героя в высоком поле того, что мы называем предтворчеством. Убери эту безмузыкальную муку, убери невероятное давление тишины космической, и пропадёт звериная острота чувствования, пропадёт сама поэзия…