Я царица...

Я – АГРОНОМ.
                Год 1966

Я – агроном. Как скакун перед рывком, я вздрагиваю, ожидаю...
Я объезжаю поля, я вхожу в их объятия. Они – дети мои, я – их дитя.
Я – маленькая пылинка бытия, погруженная в таинство великого множества растений. ...Я – царица. Мне позволено определять, жить им или не жить, уловить миг их триумфа...  И срок жатвы. Миг зрелости зерна, миг наивысшей энергии, накопленной в нем.
Как рыжие псы на цепях, стоят на полевом  стане железные сеялки, ощетинившись множеством шестерен, шнеков и лопастей.
Механизаторы без устали обхаживают их, смазывая, подклепывая, регулируя, вынюхивая, что же может подвести, когда я произнесу долгожданное, многострадальное: "Ату!!!"
Я не одна. Так же волнуясь и внутренне цепенея, обхаживает поля Александра Сергеевна – агроном второго отделения, чернобровая казачка из курортной Анапы; скрыто волнуется агроном третьего отделения, наиболее профессиональный и стеснительный Анатолий Яковлевич Кот; суетится и брыкается наш главный агроном Евгений Михайлович Яроцкий.
Идет 1966 год, целина, совхоз "Двуречный" Есильского района Целиноградской области. Прелестный земледельческий, интернациональный край, опоясанный благодатным, спокойным и прохладным Ишимом. Все – и почва, и люди, и река – служат маленькому блестящему золотистому зернышку, несущему жизнь.
Парное молоко! Парное мясо! Парные весенние поля!
Еще по ложбинам, стесняясь, лежит грязноватый твердый снег, а на пригорках уже засерели шапки прогреваемой солнцем земли. Схожу с дороги, встаю на пышную, но еще липкую почву, набираю полную горсть, сжимаю плотный маслянистый ком, резко бросаю от пояса. Лежит, не рассыпается, не крошится на разновеликие созревшие комочки.
– Назад, Рая! Не топчи, не порти.
– Не пускай сюда никого.
– И сама уйди. Пока не созреет она, земля-кормилица.
С утра разбежались, разъехались агрономы по своим вотчинам, бдят. Греется, парует земля. Неведомо куда подевался твердющий снег балок и оврагов, на деревьях заусмехались почки.
Медленно иду по диагонали поля, принюхиваюсь, приглядываюсь, стараюсь пружинить шаг, чтобы не сильно притаптывать почву.
Растворяюсь в прелести грядущего, порой забывая, кто я и зачем. Я иду уже по инерции, не думая, слившись с землею и небом, собою соединяя их вместе.
Я – гвоздь.
Я – гвоздь природы.
Я – человек.
Но тогда я не думаю об этом. Я определяю оптимальный срок начала весенних полевых работ.
На полевом стане стальные кони и стальные люди ждут, когда я произнесу желанное, неудержимое, бойцовское...
– АТУ!!!
Оно кипит и рвется из меня, взвихривая мысли и натягивая нервы. Я жажду боя, как и они.
Я еду, останавливаюсь, выскакиваю из машины, хожу по диагоналям полей, сжимаю в горсти и разбрасываю комья почвы, вдыхая ее запахи, накапливая нужную для решения информацию. Будоражусь, боясь пропустит истинную спелость ее, готовность принять семена, готовность родить.
Неожиданно быстро начинают подсыхать равнины.
Я не запоминаю миг решения... Но я уже на полевом стане, выбрасываюсь из кабины, мечусь меж тракторов, людей, сцепок, сеялок и прочего железа. Я отдаю свой азарт им.
И вот на развороте первый трактор. А за ним еще и еще. Рокочут, движутся, наступают. Ровняют, гладят, рыхлят. Глыбы превращаются в россыпь – ровный стол поля радует глаз.
Везут семена, горючее, запчасти. Смена сменяет смену.
Страстное кипение жизни! И я здесь, в центре ее. Здесь все герои, а не героев мы просто сминаем собой, в этом азарте, в этой победоносной скачке.
Семена в почве! Нежатся в мягкости ее, впитывают влагу и беременно набухают.
И в одно прекрасное утро я вижу яркие ряды лезущих из земли зеленых ушек. – Их не остановить!!! Они рвутся к солнцу, неистово взрастая над землей.


И теперь я не хочу в Мексику, я хочу в Казахстан.
Хотя мексиканский Диего не перестает мне сниться, его любовь к Паломе, то есть, ко мне, начинает попахивать фальшью, она, как бурлящий поток смывает покой и радость на своем пути. Она разрушает и мажет. Диего ревнует и ревнует, предавая и предавая. И моя четырехлетняя внучка София, вдруг появившись в моем прекрасно-загадочном сне, подмигивая мне сверкающими глазками, спрашивает: "А Диего – красавчик?"
– Красавчик! Красавчик! – радостно отвечаю я. И она радуется вместе со мной, а я – вместе с ней.
– Спи, – говорю я Соне, – чем быстрее заснешь, тем быстрее увидишь красавчика Диего.
 И София мгновенно засыпает.
Утром мы делаем влажную уборку, София по-взрослому работает маленькой шваброй, Илья меняет мутную воду на чистую. А после завтрака – концерт. У внуков моя поэзия нарасхват, но не вся. О, вы, мои философы, умницы мои.
Когда за шестнадцать лет до Сониного рождения, в 1984 году я написала:

Еще толчок – и вот обрыв,
Я упаду, нет больше сил
                и т.д.
А в конце:

Заходит солнце. Там рассвет.
Я жду его. Он сохранит.
Прибавит сил и обновит.
Пойду навстречу ветру, дню.
...И я мечту там догоню.

Я, конечно, не знала, в чем заключается моя мечта.
А теперь вот, она, четырехлетняя философиня, серьезно декламирует и, прочитав последнюю строку, бросается в мои объятия.
Вот она – реальность мечты!
Вот она!
Репертуар ее весел и ироничен, серьезен и прост. Она любит мою поэзию.
– Это про деда? – спрашивает Соня, если стихи про любовь. Илья следует за ней, и вот уже дуэт. Дуэт счастья – исполнения мечты.
И, как чудо, слышу из их уст лермонтовское:

– А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой.

А потом мое:

Многое в жизни
Вождь должен успеть –
Гимны сложить
И успеть гимны спеть,
Чтобы воспеть,
Воскресить свой народ.
...Хоть и зима,
Дождь идет и идет.

– Дед, не смей обижать бабушку, – говорит Илья, расставляя шахматы для очередной игры и победы.
– Соня, смотри внимательнее на фигуры, – говорю я.
– А – а, шах! – радуется она.
Я передвигаю фигуры авантюрно, без расчета. Илья – экономист.
Игра зависает, так как я не могу поставить мат.
– Илюша, поставь себе мат, – прошу я.
Илья переворачивает доску и ставит себе мой мат в три хода.
И так с четырех лет.
– Бабушка, давай сыграем.
– Давай, милый, давай, – и я урываю час-другой от домашних дел.
– Вы кормили перепелок? – умильно спрашивала нас двухлетняя Соня.
– А почем гуси? – вопрошала она, сходив со мной на базар.
– Бабушка, зачем ты красишь волосы? – вчера спросила София.
– Чтобы не выглядеть облезлой кошкой.
– Ха-ха! – веселилась она.
– А кто такой честный?
– Это тот, кто не врет.
– Никогда? Никогда? Никому, никому?
– Да, родная, да.
– Бабушка, я не буду врать.
– Молодец, умница.
– И Илюша не будет. Да, Илюша? И мы не будем плакать, когда нас моют с мылом и шампунем.
– Ы-ы-ы! – раздалось из ванной комнаты.
– Илюша, – пристыдила Соня, – тебе же скоро жениться, а ты плачешь.
– Смотри, – и она, гордо откинув голову, густо смазала волосы шампунем, а я помогла смыть пену. И никаких слез. Илья тоже притих, пристыженный младшей сестрой. А потом они уехали с родителями в отпуск.


                СОН

Ночь выдалась теплая, но беспокойная. Стоял сентябрь, раскрашенный краснобокими яблоками и сизовато-синими сливами. Загадочные тени затаились в саду, было тихо и тревожно. Проводив гостей, я быстро захлопнула калитку и вошла в дом. Ставен не было. Я быстро задернула шторы, разделась и юркнула под одеяло. Блаженная нега окутала мое уставшее тело. Сон невидимой легкокрылой птицей завис надо мною, затем, подняв на миг, тут же опустил в неведомую глубину.
Я увидела во сне деревню, разбросавшую небольшие домики по пригорку, где росли желтоглазые пижмы, седая полынь и вездесущий подорожник. За пригорком сразу начинался дубовый лес.
Из-под горы по узкой, хорошо натоптанной тропинке, окаймленной неглубоким овражком, навстречу мне шла женщина с ведрами воды на коромысле. Ноша была ей под силу, но все же требовала усилий, чтобы преодолеть подъем. Поэтому вся ее фигура наклонилась вперед, она как бы ввинчивала поочередно ноги в землю, переступая.
Сразу за колодцем раскинулся луг, по которому с хворостинкой в руке бежала босоногая девочка. Она сверкала пятками и всем своим существом будто освещала окрестность. Волосы и платье ее развевались, хворостинка вжикала, ноги пружинили.
За небольшим болотцем серебрилось стадо гусей.
Девочка, подбежав, хлопнула по траве хворостиной возле важного серого гусака, который зашипел, заволновался, но потом, подчинившись, повел стадо домой.
Я зачарованно ахнула во сне, что-то уносило меня в недоступно знакомое и желанное.
– А женщина? Женщина с ведрами?
Вот она поравнялась со мной, подняла голову в белом платочке. Наши взгляды встретились и будто искры, сияние, взрыв осветили сонное царство.
– Мама!
Мы рванулись друг к другу, но что-то отчаянно тяжелое и вязкое мешало, удерживало, не пускало. Ватными стали руки и ноги, тело не подчинялось, голос то пропадал, то сипел и задыхался...
Женщина с ведрами была уже далеко.
Зазвенел будильник, прервав такую желанную, такую невозможную, такую непостижимую встречу.