Я гвоздь природы. Я человек

                Год 1966

Я – агроном. Как скакун перед рывком, я вздрагиваю, ожидаю...
Я объезжаю поля, я вхожу в их объятия. Они – дети мои, я – их дитя.
Я – маленькая пылинка бытия, погруженная в таинство великого множества растений. ...Я – царица. Мне позволено определять, жить им или не жить, уловить миг их триумфа...  И срок жатвы. Миг зрелости зерна, миг наивысшей энергии, накопленной в нем.
Как рыжие псы на цепях, стоят на полевом  стане железные сеялки, ощетинившись множеством шестерен, шнеков и лопастей.
Механизаторы без устали обхаживают их, смазывая, подклепывая, регулируя, вынюхивая, что же может подвести, когда я произнесу долгожданное, многострадальное: "Ату!!!"
Я не одна. Так же волнуясь и внутренне цепенея, обхаживает поля Александра Сергеевна – агроном второго отделения, чернобровая казачка из курортной Анапы; скрыто волнуется агроном третьего отделения, наиболее профессиональный и стеснительный Анатолий Яковлевич Кот; суетится и брыкается наш главный агроном Евгений Михайлович Яроцкий.
Идет 1966 год, целина, совхоз "Двуречный" Есильского района Целиноградской области. Прелестный земледельческий, интернациональный край, опоясанный благодатным, спокойным и прохладным Ишимом. Все – и почва, и люди, и река – служат маленькому блестящему золотистому зернышку, несущему жизнь.
Парное молоко! Парное мясо! Парные весенние поля!
Еще по ложбинам, стесняясь, лежит грязноватый твердый снег, а на пригорках уже засерели шапки прогреваемой солнцем земли. Схожу с дороги, встаю на пышную, но еще липкую почву, набираю полную горсть, сжимаю плотный маслянистый ком, резко бросаю от пояса. Лежит, не рассыпается, не крошится на разновеликие созревшие комочки.
– Назад, Рая! Не топчи, не порти.
– Не пускай сюда никого.
– И сама уйди. Пока не созреет она, земля-кормилица.
С утра разбежались, разъехались агрономы по своим вотчинам, бдят. Греется, парует земля. Неведомо куда подевался твердющий снег балок и оврагов, на деревьях заусмехались почки.
Медленно иду по диагонали поля, принюхиваюсь, приглядываюсь, стараюсь пружинить шаг, чтобы не сильно притаптывать почву.
Растворяюсь в прелести грядущего, порой забывая, кто я и зачем. Я иду уже по инерции, не думая, слившись с землею и небом, собою соединяя их вместе.
Я – гвоздь.
Я – гвоздь природы.
Я – человек.
Но тогда я не думаю об этом. Я определяю оптимальный срок начала весенних полевых работ.
На полевом стане стальные кони и стальные люди ждут, когда я произнесу желанное, неудержимое, бойцовское...
– АТУ!!!
Оно кипит и рвется из меня, взвихривая мысли и натягивая нервы. Я жажду боя, как и они.
Я еду, останавливаюсь, выскакиваю из машины, хожу по диагоналям полей, сжимаю в горсти и разбрасываю комья почвы, вдыхая ее запахи, накапливая нужную для решения информацию. Будоражусь, боясь пропустит истинную спелость ее, готовность принять семена, готовность родить.
Неожиданно быстро начинают подсыхать равнины.
Я не запоминаю миг решения... Но я уже на полевом стане, выбрасываюсь из кабины, мечусь меж тракторов, людей, сцепок, сеялок и прочего железа. Я отдаю свой азарт им.
И вот на развороте первый трактор. А за ним еще и еще. Рокочут, движутся, наступают. Ровняют, гладят, рыхлят. Глыбы превращаются в россыпь – ровный стол поля радует глаз.
Везут семена, горючее, запчасти. Смена сменяет смену.
Страстное кипение жизни! И я здесь, в центре ее. Здесь все герои, а не героев мы просто сминаем собой, в этом азарте, в этой победоносной скачке.
Семена в почве! Нежатся в мягкости ее, впитывают влагу и беременно набухают.
И в одно прекрасное утро я вижу яркие ряды лезущих из земли зеленых ушек. – Их не остановить!!! Они рвутся к солнцу, неистово взрастая над землей.


И теперь я не хочу в Мексику, я хочу в Казахстан.
Хотя мексиканский Диего не перестает мне сниться, его любовь к Паломе, то есть, ко мне, начинает попахивать фальшью, она, как бурлящий поток смывает покой и радость на своем пути. Она разрушает и мажет. Диего ревнует и ревнует, предавая и предавая. И моя четырехлетняя внучка София, вдруг появившись в моем прекрасно-загадочном сне, подмигивая мне сверкающими глазками, спрашивает: "А Диего – красавчик?"
– Красавчик! Красавчик! – радостно отвечаю я. И она радуется вместе со мной, а я – вместе с ней.
– Спи, – говорю я Соне, – чем быстрее заснешь, тем быстрее увидишь красавчика Диего.
 И София мгновенно засыпает.
Утром мы делаем влажную уборку, София по-взрослому работает маленькой шваброй, Илья меняет мутную воду на чистую. А после завтрака – концерт. У внуков моя поэзия нарасхват, но не вся. О, вы, мои философы, умницы мои.
Когда за шестнадцать лет до Сониного рождения, в 1984 году я написала:

Еще толчок – и вот обрыв,
Я упаду, нет больше сил
                и т.д.
А в конце:

Заходит солнце. Там рассвет.
Я жду его. Он сохранит.
Прибавит сил и обновит.
Пойду навстречу ветру, дню.
...И я мечту там догоню.

Я, конечно, не знала, в чем заключается моя мечта.
А теперь вот, она, четырехлетняя философиня, серьезно декламирует и, прочитав последнюю строку, бросается в мои объятия.
Вот она – реальность мечты!
Вот она!
Репертуар ее весел и ироничен, серьезен и прост. Она любит мою поэзию.
– Это про деда? – спрашивает Соня, если стихи про любовь. Илья следует за ней, и вот уже дуэт. Дуэт счастья – исполнения мечты.
И, как чудо, слышу из их уст лермонтовское:

– А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой.

А потом мое:

Многое в жизни
Вождь должен успеть –
Гимны сложить
И успеть гимны спеть,
Чтобы воспеть,
Воскресить свой народ.
...Хоть и зима,
Дождь идет и идет.

– Дед, не смей обижать бабушку, – говорит Илья, расставляя шахматы для очередной игры и победы.
– Соня, смотри внимательнее на фигуры, – говорю я.
– А – а, шах! – радуется она.
Я передвигаю фигуры авантюрно, без расчета. Илья – экономист.
Игра зависает, так как я не могу поставить мат.
– Илюша, поставь себе мат, – прошу я.
Илья переворачивает доску и ставит себе мой мат в три хода.
И так с четырех лет.
– Бабушка, давай сыграем.
– Давай, милый, давай, – и я урываю час-другой от домашних дел.
– Вы кормили перепелок? – умильно спрашивала нас двухлетняя Соня.
– А почем гуси? – вопрошала она, сходив со мной на базар.
– Бабушка, зачем ты красишь волосы? – вчера спросила София.
– Чтобы не выглядеть облезлой кошкой.
– Ха-ха! – веселилась она.
– А кто такой честный?
– Это тот, кто не врет.
– Никогда? Никогда? Никому, никому?
– Да, родная, да.
– Бабушка, я не буду врать.
– Молодец, умница.
– И Илюша не будет. Да, Илюша? И мы не будем плакать, когда нас моют с мылом и шампунем.
– Ы-ы-ы! – раздалось из ванной комнаты.
– Илюша, – пристыдила Соня, – тебе же скоро жениться, а ты плачешь.
– Смотри, – и она, гордо откинув голову, густо смазала волосы шампунем, а я помогла смыть пену. И никаких слез. Илья тоже притих, пристыженный младшей сестрой. А потом они уехали с родителями в отпуск.