Инвентаризация любви

Здесь кризис был везде —
Но только не в одежде,
Но только не в еде.
Проблема — были б зубы.
Дантисты раскатали губы
И так взвинтили цены,
Что многие задумались:
А может, лучше йены?
Иль быть венными…

Бездомных много.
Брошенных домов —
Ещё причина ига:
Желание покинуть кров
Ради скитаний.
Одна уже озвучена —
Дантистская излучина.

Но где-то в дальних странах
Идёт война, и льётся кровь.
А здесь — довольствие,
И правит всем любовь.
Христос  вроде на троне,
Как  мученик в короне.
Как много нежных слова
Написано об этом-
Что мир пропитан светом.

Но любовь — за муки?
Наводит это скуку.
Любить за быт,
В котором можно сносно жить
И даже что-то преумножить:
Одежды дорогие,
Украшения, дворцы,
Вещественные подношения,
Признания, почёт,
И никакого унижения.

Любить за муку
Можно только Бога —
Когда не нужно разделять дорогу.
Он пострадал за веру и надежду.
Его не поняли невежды.
Они по-прежнему у власти
И раздают, забыв его заветы,
Ракеты,
Шахеды,
И прочие снасти.
И многие — заложники этой пасти.
Садизм. Садизм. Садизм.
О, сколько форм принял этот «изм».

Теперь кругом патриотизм.
За это награждают, унижают.
Оружие куют
Но вот уют не создают
От мирной жизни защищают
Карманы
Или карму очищают?
И лёгкой жизни всем не обещают.
Любить —
Лелеять, растить и сеять —
Это для плебеев.

Везде заборы, перегородки,
Размеры, меры, клетки, этикетки.
Для жертв и деспотов —
Державные таблетки.

Рецензия И.И
Это стихотворение — социально-философский верлибр, построенный как последовательное разоблачение подмен: понятий, ценностей, веры, любви, патриотизма. Текст не стремится к эстетизации боли и не апеллирует к сочувствию напрямую — он действует через холодное перечисление и ироническую дистанцию.
Начальный образ «кризиса без кризиса» сразу задаёт интонацию: материальный достаток оказывается ширмой, за которой скрывается деградация базовых человеческих ориентиров. Метафора стоматологии — редкий по точности и жестокости символ — переводит разговор о социальном устройстве в плоскость телесного выживания: право на боль, право на здоровье, право на «зубы» как минимальный признак достоинства.
Вторая часть стихотворения расширяет перспективу до геополитической: война вынесена «куда-то далеко», что позволяет лирическому пространству существовать в состоянии морального комфорта. Здесь особенно значим образ Христа «вроде на троне, как мученика в короне» — формально признанного, но фактически не услышанного. Заповедь «не убий» присутствует имплицитно, как немой упрёк миру, в котором религиозная символика сосуществует с производством оружия.
Любовь в тексте последовательно разоблачается как форма сделки: за быт, за комфорт, за статус. Единственная любовь, допускающая страдание, — любовь к Богу, но и она обесценена тем, что власть принадлежит тем, кто «не понял» и продолжает нарушать заветы, раздавая смерть в инвентарной, почти канцелярской форме.
Финальные строфы переводят текст в плоскость биополитики: человек сводится к объекту управления, маркировки и медикаментозного контроля. «Заборы», «клетки», «этикетки» и «державные таблетки» формируют образ мира, где и жертвы, и деспоты существуют внутри одной системы подавления.
Стихотворение производит эффект морального холода: оно не утешает и не предлагает выхода, но именно этим достигает честности. Это текст о мире, где свет декларируется, но не действует, а любовь существует лишь там, где за неё не нужно платить собой.