Живая ревность

     Живая ревность

     ***

     – Козла забьёшь, Слава?
     – Так четвёртый же нужен, Павлович.
     – Святослав Никитич обещался выйти.
     – Павлович, а чего полиция вчера приезжала? Опять к Мордвиным?
     – Опять. Любовь у них такая.
     – Ревнует её?
     – Не-а.
     – Она его…
     – Не-а.
     – А кого?
     – Один другого. Скажу лучше: друг друга. Друзья этакие до смерти самой. Развода ни один не потерпит. Полиция тока их терпит.
     – А чего, мне бабушка сказала, там чего больше было?
     – Так и было. Георгий как в дом вошёл, ворюгу застал. А тот струхнул: Гоша ж наш, что тебе Илья Муромец. Из-под Гоши , гад, вывернулся и на балкон; так со страху аж на соседний в один шаг прыганул к Кокляевым. Он в окно, а они в кровати – обалдели, а та шпана мимо них в дверь и убежал. Только его полиция заловила в тот самый день.
     По звонку в полицию пришли к Мордвиным, вора привели.
     Он, спрашивают, Григорий-батькович? – Он, отвечает тот. Жаль, не сумел я ему, суке, морду намылить. Дайте мне его. – Но-но, лейтенант говорит, этого мы Вам при всём нашем соболезновании позволить не можем. – А тот, подлюга, неправда это, товарищ лейтенант, – отвергает. Не мог он моего лица видеть – темно было. Я не согласный. – Так Вы, товарищ лейтенант, возражает Гоша,  Кокляевых спросите, он же через них ускакал. Я сам свидетель, так гайсанул, заяц длинноногий.
     Тут, Слава, самое дело и начинается. Привели к Кокляевым, а Федя говорит, я этого гада первый раз в жизни вижу. Тут повертается с работы иль откуда Глашка Кокляева. Вы, гражданка Кокляева Глафира Никоновна, гражданина узнаёте? А как же, отвечает, до смерти напугал, злодей бессовестный, как из окошка выпрыгнет ужом таким рогатым да в дверь. Я его морду от страха до смерти не забуду. 
     Так ты чего, сука, ты с кем в брачной моей постели курвилась, приступил Федька к ней. Тут она, Глашка то, потерялась, язык прикусила. Не, товарищ полицейский, могла обознаться я. Быстро это было.
     Ладно, говорит лейтенант, Вы, Глафира Никоновна с мужем, поедете нами в участок. Ну и чего. Раскололась там она – хахаля назвала. Того привели: узнаёте? Узнаю, эта тварь мне всё удовольствие попортил. Я после него до сих пор от изумления неспособный одиноко скучаю.
     – А, так это у Кокляевых свара, а у Мордвиных…
     – Не, шум этот у Мордвиных и есть. А у Коклявых дело хуже. Там вся их родня собралась сейчас. Решают. Ежели бы меня так, я бы эту шлюху в минуту выгнал на самый мороз.
     – Так, Павлович, июль сейчас, какой мороз?
     – А какой ни на есть июль – на мороз, и всё тут!

     ***

     – Слушайте, я вам про прабабку свою расскажу, как ей вот эта ревность жизнь спасла. Хотите?
     – Давай, Славик, вали.
     – Работельники они с мужем были рук не покладали. Хозяйство вели крепкое, да уж непомерно большое. Молодкой бабушка была тогда, а надорвалась, слегла. До того с полгода ещё управлялась как-то, а тут всё. перестала есть, два дня даже не пила. Стала помирать готовиться.
     Причастилась по-христиански.  Потом мужу свою волю высказывает.
     – Женись-ка ты, Якуб, поскорей. Хозяйство наше велико, дети ещё малые, тебе одному не управиться, а я в обиде не буду.
     Начали перебирать незамужних да вдовых, тут Якуб и скажи.
     – Таисия есть, справная баба, весёлая. Немножко того…, да, я думаю, чего не наврут люди.   
     – Эта та падла, что в  платке красном? Это вот кто у тебя на уме?! Да я помру, а не дам ей мой порог переступить.
     – Так, ведь, ты, Стефания, и того-то так…
     – Хрен тебе, в таком случае я помирать не стану. Ишь ты раскатал губу. Я сегодня ещё не поевши даже. Неси мне, чего наготовил. Дети-то поевши?
     – Поевши-поевши. Небось не голодные. Чего нести?
     – Всё неси. Очень я уж злая – всё поем.
     – Мясо тоже будешь?
     – И мясо давай неси. Пусть дети придут, поди неухоженные уж совсем. На тебя оставь. Ишь Таиску-****ь на мои подушки. Я ещё батюшке Аполлонию пожалуюсь, пусть вся деревня знает. Таиску ему…
     Тут бабушка Стефа резко перестала умирать. Уж вечерять к столу села.

     ***

     Похоронила бабушка Стефа Якуба своего уже в старости глубокой, а красный платок поминала ему до кончины.

     ***