Разрыв небесной цепи

I
Так Аморфиус, падший дух, чьи крылья
Хранили отблеск заповедных сфер,
В тоске изнемогая без усилья,
Любил её — сиянья весть и вер.
Де Ля Ви, чей лик хранил лишь нежность
И чистоту серафимских высот,
В его глазах искала безнадежность,
Что ей, как вызов, тайный шёпот шлёт.
Их связь была из пламени и тлена,
Союз миров, что враждебны с рожденья,
И в нём — отрава сладкого забвенья,
В ней — ужас избранного наслажденья.

II
Он говорил: "В тебе мое спасенье,
В твоём дыханье — отблеск тех миров,
Где я, изгнанник, в вечном скитальенье,
Нашёл приют средь ангельских основ".
Она ж, склоняя взор, шептала: "Страшно,
Любить тебя, как тень, как бытие,
Где нету грани меж святым и ложным,
Где свет и тьма смешались, не тая".
И в этом признании — трещина,
Что шире с каждым днем и мгновеньем,
Ибо бессмертье, лишенное тленья,
Не может быть исправлено прощеньем.

III
Он возмужал в сомненьях и паденьях,
Она — в сиянье предустановленных прав.
Его любовь — порыв, горенье, рвенье,
Её любовь — спокойный, строгий нрав.
Он жаждал бурь, падений и воскресний,
Она — порядка, гармонии, тишин.
Их разговор был полон соприкосновений
Двух истин, что звучали, как один
Диссонанс в музыке небесных сфер,
Где каждый аккорд, с идеалом в строгом,
Напоминал о пропасти глубокой,
Что разделяла их своим порогом.

IV
Однажды, в час вечернего молчанья,
Когда заря, как рана, истекала,
Он молвил: "Виктория, в моём сознанье
Всё чаще мысль, как демон, возникала:
А что, если любовь моя — лишь жажда
Того, что навсегда утрачено?
А ты — лишь отблеск, призрак, знак, что важен
Для сердца, в бездну падшего давно?"
Она ж, побледнев, вдруг осознала,
Что в этих словах — горькая свобода,
Что даже нежность стала ей оплотом,
Где нет ни веры, ни святого рода.

V
И отвечала: "Если я — лишь знак,
То кто же ты? Паденья приговор?
Иль человек, что вечно одинок,
Не принятый ни небом, ни миром?"
Он вздрогнул. В этих словах прозвучало
То, что скрывал он от себя самого:
Его изгнанье было не начало,
А вечный путь меж светом и пятном.
И их любовь, что казалась вечной,
Была попыткой выйти за пределы
Своих природ, но в сущности сердечной
Они остались чужды, несмелы.

VI
Потом настали дни холодных встреч,
Где каждый жест был взвешен и расчислен,
Где взгляд избегал другого встреч,
Где смех звучал, как колокол, повешен.
Он стал искать уединенья чаще,
Она — молитвенной, немой тиши,
И в этом — их разлуки злой задачи,
И торжества безрадостной души.
Они пытались говорить о вечном,
О смысле жизни их, о вышней воле,
Но каждый спор, в итоге безуспешный,
Лишь подчёркивал их роль и боль.

VII
Однажды, в ночь, когда луна, как бледный
Надгробный памятник, висела в вышине,
Он обнял её, но в объятьях этих
Не было ни страсти, ни вины.
Она почувствовала, как дрожат
Его перья, когда-то опалённые,
И поняла: он здесь, но дух его
Стремится в бездны, тьмой наполненные.
И в этот миг она возненавидела
Не его, а тот закон небес,
Что запрещал ей падать вслед за ним,
Хотя душа рвалась из тех завес.

VIII
"Прости, — шепнул он, — я не могу быть тем,
Кого ты ждёшь. Я — хаос, я — паденье,
Я — вечный спор, я — отрицание свет,
Я — тень, бродящая вне измерений".
"А я, — она ответила, — покой,
Я — примиренье, я — молчанье воли,
Я — свет, что не может сойти с тобой,
Я — приговор твоей гордой боли".
И в этом диалоге, коротком, страшном,
Раскрылась вся их трагедия до дна:
Любовь не могла соединить несхоже,
Их сущности была сполна обречена.

IX
И он ушёл. Не в бурю, не во мрак,
А в серый день, безмолвный и туманный.
Она не плакала, но в сердце знак
Оставил этот уход непреложный, странный.
Он стал скитальцем в мире, им же созданном
Из тени и пепла, в поисках покоя,
Который не давался ни желаньям,
Ни покаянью. Вера в бытие
Распалась, как мираж в пустыне знойной,
И осталась лишь свобода — страшна,
Пуста, без цели, безымянно-спокойна,
Как вечность, что сама себе верна.

X
А Виктория? Она вернулась к свету,
К хоралам, к строгим ликам, к высоте.
Но в песнопеньях слышала при этом
Тот голос, что звучал в его мечте.
И в каждом ангеле, в сияньи рая,
Она искала тень его черт,
Но находила лишь пустоту, раская,
И холод истин, что несут укор.
Их связь, крепчайшая из всех возможных,
Стала для каждого тюрьмой и крестом,
Ибо любовь, в борьбе противоречий,
Не смогла спасти их от своей же звезды.

XI
Так падший дух и серафим священный
Разошлись путями, что вели
В никуда — он, в тоске неутомимой,
Она — к покою, что не обрел любви.
И в вечности, что длится без исхода,
Они хранили память о былом,
Как об абсурдном, горьком опыте свободы,
Где каждый был и палачом, и львом.
И не было финала, ибо в мире,
Где нет конца, не может быть конца,
Лишь тихий звон разбившейся в пустыне
Любви, что не нашла себе венца.