Условные люди

Ирина Савельева поднялась в квартиру и обнаружила, что ее сын говорит на языке, которого не существует.
Она стояла в дверном проеме, слушая, как шестилетний Леша беседует с кем-то по телефону – быстрым речитативом, полным свистящих и щелкающих звуков. Слова складывались в странную мелодию. Когда он заметил мать, резко замолчал и положил трубку.
– С кем ты разговаривал?
– С папой.
– Папа в командировке. До среды.
Леша пожал плечами. Ирина подошла к телефону, нажала кнопку повтора вызова. Гудки. Никто не отвечал. Она посмотрела на сына. Он смотрел в ответ – спокойно, без всякой детской виноватости.
– Леша, на каком языке ты говорил?
– На нормальном.
– Покажи мне.
Мальчик открыл рот и произнес что-то, от чего у Ирины заломило в ушах. Это было похоже на пение насекомых, на скрип качелей, на что-то абсолютно нечеловеческое.
– Стой, – перебила она. – Стой.
Он замолчал.
Ирина Савельева работала аналитиком в отделе внутреннего мониторинга – структуре, которая отслеживала аномалии в поведении граждан. Ее задачей было искать паттерны: группы людей, начинавших действовать синхронно. Когда несколько тысяч человек в разных городах одновременно меняли маршруты движения, стиль одежды или покупательские привычки – это попадало в ее отчеты.
И сейчас она смотрела на своего сына и понимала, что он стал частью паттерна.
На следующий день в школе, куда она привела Лешу, учительница отозвала ее в сторону.
– У нас тут странная ситуация. Пятеро детей из класса вашего сына начали говорить одинаково. На каком-то... выдуманном языке. Они утверждают, что это нормальная речь. Мы вызвали психолога, но...
– Но?
– Психолог тоже начал так говорить. После двадцати минут беседы с детьми.
Ирина вернулась на работу и запросила данные за последний месяц. Картина вырисовывалась четкая. В двадцати трех городах страны появились группы людей – сначала дети, потом взрослые – которые переходили на неизвестный язык. Они утверждали, что всегда говорили именно так. Они не видели в этом ничего необычного.
И с каждым днем таких становилось больше.
Начальник отдела, Роман Викторович Глебов, выслушал ее доклад молча. Когда она закончила, он открыл ящик стола, достал папку, положил перед ней.
– Это началось не месяц назад. Это началось три года назад. Мы просто не обращали внимания, потому что казалось безобидным. Люди начинали носить одинаковую обувь. Коричневые ботинки на шнуровке, очень простые. Потом все они стали есть одно и то же на завтрак – овсянку с медом. Потом слушать одну и ту же музыку. Мы думали, это маркетинг, вирусная реклама, что-то в этом роде.
– А теперь?
– Теперь они говорят на другом языке. И скоро они начнут думать иначе. А потом... – он замолчал. – Не знаю, что будет потом.
– Кто они?
– Мы называем их "условными". Потому что они существуют на определенных условиях. Как будто играют в игру, правила которой постоянно меняются. Сегодня они говорят так. Завтра – иначе. Но все вместе. Все одновременно.
Ирина вернулась домой. Леша сидел на полу в гостиной, рисовал что-то на большом листе бумаги. Она подошла ближе. Это была карта. Очень подробная карта их района – с улицами, домами, деревьями. Но на карте были отмечены точки. Много точек. Сотни.
– Что это?
– Мы, – просто ответил Леша.
– Кто "мы"?
– Все.
Она взяла карту, пошла на балкон, закурила. Посмотрела на город внизу. Люди шли по улицам. Обычные люди. Или нет?
Через неделю "условных" было уже больше миллиона. Они не делали ничего опасного. Просто жили. Ходили на работу, учились в школах, покупали продукты. Но говорили на своем языке. И видели мир иначе.
Власти попытались изолировать их. Открыли специальные центры, куда отправляли всех, кто начинал проявлять признаки "условности". Но это не помогало. Люди продолжали меняться. Иногда это происходило мгновенно – человек мог просто остановиться посреди улицы, замолчать на минуту, а потом заговорить на новом языке.
Ирина пыталась понять, что именно запускало трансформацию. Она изучала записи, анализировала данные, искала общие знаменатели. И нашла.
Это был контакт. Физический или голосовой контакт с теми, кто уже изменился. Чем дольше ты общался с "условным" человеком, тем выше была вероятность, что ты тоже станешь таким. Как инфекция. Но инфекция не биологическая, а ментальная.
– Это язык, который меняет сознание, – объяснила она на совещании. – Когда ты учишься говорить на нем, твой мозг перестраивается. Ты начинаешь думать по-другому. Видеть по-другому. И уже не можешь вернуться обратно.
– Так это оружие? – спросил кто-то.
– Не знаю. Может быть. А может быть, это просто... эволюция. Следующий шаг. Новый способ существования.
Глебов посмотрел на нее внимательно.
– Ирина, у вас есть сын. Он уже один из них. Вы понимаете, что это значит?
– Понимаю.
– И что вы чувствуете?
Она задумалась. Что она чувствовала? Страх? Да. Но не только. Было еще что-то. Любопытство. Желание понять. И, если честно, немного зависти. Потому что Леша казался... свободнее. Спокойнее. Будто он знал что-то важное, чего не знала она.
– Я хочу поговорить с ним, – сказала она. – Попытаться понять, что происходит в его голове.
Дома она села рядом с сыном.
– Леша, расскажи мне. Что изменилось?
Он долго молчал. Потом ответил – по-русски, медленно подбирая слова:
– Я вижу больше.
– Что ты видишь?
– Связи. Между всем. Раньше мир был... разделенный. Люди отдельно, дома отдельно, деревья отдельно. А теперь я вижу, что все вместе. Все части одного.
– И другие тоже видят это?
– Да. Мы все видим. Поэтому мы говорим одинаково. Потому что видим одно и то же.
– А я? Я могу увидеть?
Леша посмотрел на нее серьезно.
– Можешь. Но тогда ты станешь как мы. И не сможешь вернуться.
– А ты хотел бы вернуться?
Он покачал головой.
– Нет. Тут... одиноко.
Ирина обняла сына. Он был теплым, живым, настоящим. Но уже не совсем ее. Не совсем прежним.
Через месяц "условных" было сто миллионов. Половина страны. Власти перестали бороться – это было бессмысленно. Нельзя было остановить то, что распространялось через обычное общение.
Ирина ходила на работу, составляла отчеты, но понимала, что это уже не имеет значения. Скоро все станут "условными". Или почти все.
Однажды вечером она сидела с Лешей на кухне. Они молчали. Потом он вдруг сказал что-то на своем языке. Мягко, певуче. И она поняла. Не слова – смысл. Она поняла, что он говорит о том, как свет падает на стол, как пар поднимается от чайника, как все это связано.
– Мама, – сказал Леша, – ты начинаешь видеть.
Она кивнула. Да. Она начинала.
И это было не страшно. Это было похоже на то, как будто она всю жизнь смотрела на мир через мутное стекло, а теперь кто-то протер его.
Через неделю она уже говорила на новом языке свободно. И понимала, что прежняя Ирина осталась где-то позади. Не умерла – просто стала частью чего-то большего.
Последним "нормальным" человеком в их доме был муж – Андрей. Он вернулся из командировки и обнаружил, что жена и сын говорят на языке, который он не понимает. Он злился, требовал объяснений, кричал. А потом просто сел на диван и заплакал.
– Я вас потерял, – сказал он.
Ирина села рядом.
– Нет. Мы здесь. Просто мы... другие. Но мы все еще твоя семья.
– Я не хочу меняться.
– Тогда не меняйся. Никто не заставляет.
Андрей посмотрел на нее.
– Но если я не изменюсь, я останусь один. Все вокруг станут как вы. И я буду один.
– Да, – просто ответила Ирина. – Наверное, так и будет.
Он сидел на диване еще долго. Леша подошел к нему, положил маленькую руку на колено отца. Ничего не сказал. Просто сидел рядом.
А через два дня Андрей произнес первое слово на новом языке. Неуверенно, коряво. Но произнес.
И Ирина поняла, что теперь они снова вместе.
Условными они были только для тех, кто остался позади. Для самих себя они были, наконец, настоящими.