Часы Жана

Глава 1: Мастерская

Рассвет ударит в пыль на окнах.
В последней капельке свечи
Горит фитиль, и светит в доках
Горнило в кузнице печи.

И в мастерской стрекочет тихо
Ритмичный вальс его часов.
На сто замков закрытый выход,
В пыли стола — молитвослов.

Гудят портовые линкоры,
Сбивая с гвоздиков часы.
Там за окном — путаны, воры,
Господ крахмальные носы.

Лежит чуть дышащее тело
На койке. Жан листает сны
О том, как Лондон был прекрасен,
Но сожран бременем войны,

О том, что бог покинул тело,
О том, что он не видит дом,
И всё, что было, быстро стлело,
Пылая адовым огнём.

И, вздрогнув в миг, очнулось сердце.
Он вытер сальные глаза.
Пред ним на кителе гвардейца
Уже проросшая лоза.

Сквозь монотонный бой часов,
Что стал как часть печальных снов,
Он смотрит вновь на циферблаты,
В которых боле нет счётов.

Напротив горсточки пилюль,
Пылятся детские часы,
А рядом с ними — ридикюль
И шуба цветом бирюзы.

Он молча встал с своей постели,
Залил в желудок горький эль.
В ногах стекла куски хрустели
Так плавно, будто колыбель.

Во рту — ужасный привкус спирта,
На фоне тикания — тишь,
И их баланс, подобный флирту,
В котором ты ребёнком спишь.

И крохи хлеба не осталось,
Чтоб закусить вчерашний зной,
А белена, что с глаз спускалась,
Осталась призрачной мольбой.

Глава 2: 5 лет тому назад

Тоска по минувшим годам, в которых Жан Вален был, без сомнения, счастлив, окутывала его каждый божий день. Целых 5 лет он почти не выходил из своей мастерской, проживая прошлую жизнь в своих снах.
Тиканье часов олицетворяло его желание обернуть время вспять, и каждую ночь он надеялся, что часы тикают не в будущее, а в прошлое.

5 лет назад тепло камина
Питало сердце ночью, днём.
Его часы — его рутина,
И дети скачут за окном.

А серых лондонских окраин
Укроет свет густой зари.
Он сам себе сейчас хозяин,
Ведь держит за руку Мари.

Казалось, в жизни больше нет
Того, что может всё разрушить.
Солдатский китель, пистолет
Порвал надежды, вынул души.

Война скосила много храбрых,
И свет мерцания от пуль
Лишил сей жизни благодарных,
Лишил сей мрачный, злой июль.

В окопе солдаты молили богов
Лишь только вернутся к родным в одеяло.
Снарядов туман и стучанье оков,
А этим буржуям по-прежнему мало.

Вроде затихло, и звёзд огоньки
Стали видны через порох и дымки.
Да уж, тяжёлые вышли деньки,
Раны затянуты в белой простынке.


Жуткая война уже понемногу лишала Жана рассудка. Он был обычным часовщиком. Ни солдатом, ни бойцом, ни даже каким-то сильным человеком. Жан просто любил время, любил смотреть на часы. Играть со своими детьми и ухаживать за заболевшей Мари.
Изо дня в день он смотрел, как его товарищей рвёт на части от снарядов, как эти смешные каски, сделанные как будто из ваты, не выдерживали ни одной пули.
Когда битва была наконец окончена и отряд двигался на опорный пункт, Жан получил письмо из дома…


«Многоуважаемый Жан Вален, с прискорбием сообщаем: после вашего отъезда Мари Вален, а также Питер и Лори Вален погибли в госпитале от кори. Мы очень сожалеем о вашей утрате и как солдату Британской армии компенсируем денежными выплатами ваше непоправимое горе.»


Шагает строй, измотан болью,
А Жан упал лицом на земь.
Кричал, как мог, харкаясь кровью,
И брошен был оплакать в сень.

Он жёг молитвы зажигалкой,
Топтал в земле свои часы,
И часового кончил палкой,
А после спал он до росы.

Проснувшись, связан, мчит в повозке,
Везут домой — больной солдат.
Записки психа и наброски,
Стихи о том, как был женат.

Он брошен гнить с часами вместе
И заперт в тёмной мастерской.
Под нос бормочет чьи-то песни,
Что слышал на передовой.

Глава 3: Пора на выход


А день в темницу пал сырую.
В порту был слышен бой кувалд.
Бутылку вскрыв очередную,
Он молчаливо сел и ждал.

А вот живот кричал от боли,
Хотел себя переварить.
Жан взял остатки своей воли
И встал, чтоб двери отворить.

Ослеп от лондонского солнца,
А по ушам колотит шум.
Там кто-то пьёт, а кто дерётся,
Портной уставился в костюм.

И он идёт как призрак в тени,
В тенях косящих взгляд людей,
И борет он позывы лени,
Что пробирают до ногтей.

Бульвар, объятый пылью улиц
И грязных жёлтых балюстрад,
Бульвар бомжей, бульвар распутниц —
И в этом месте быть он рад.

Шумят мосты и гул колёс
Сбивает камни, словно ветер.
«Ах, вот бы он меня унёс», —
Подумал Жан и слёзы вытер.

А эта лондонская вонь
И запах углей от завода,
Хвостом пугает мошек конь,
И известь льётся с небосвода.

Старик на лавке мнёт газету,
Пытаясь сжать бранчливый глаз.
Там вдовы бьются к комитету,
Чтобы пустить угарный газ.

И поезда стирают рельсы,
Бродяги пьют дешёвый спирт.
Там проповедник крикнул: «Бесы!»,
Бедняг гоняет конвоир.

Спускаясь вниз по мостовой,
Идёт по рыночной площадке
И, избегая псиный вой,
Подходит Жан к одной палатке…

Глава 4: Палатка старьёвщика


Угрюмость, тленность сей палатки
Неясно чем влекла к себе.
Навес обшит обычной тряпкой,
И стол, стоящий на щепе.

А за прилавком тень с горбом,
Что напугает даже днём, —
Там старичок с сплошной морщиной
Даёт бродяге фунт в заём.

И тут он резко закричал:
«Ты подходи ко мне скорее!
Коль дух твой явно одичал,
Не подойдёшь — так пожалеешь».

И Жан, смущённо стиснув веки,
Предельно сильно изучал.
Тут — золотые обереги,
Запчасти, стёкла от зеркал.

И вдруг те лондонские тучи
Пробил блестящий белый свет,
И этот свет благополучно
Раскрыл для Жана свой секрет.

И на прилавке, где всё в черни,
Блестела мелкая деталь,
И солнце, будучи вечерним,
Озолотило, как медаль.

Жан видел только отраженье
В кусочках сломанных зеркал.
Он видел боль и пораженье,
Но в шестерёнке засверкал

Он видел вовсе не себя.
Он видел там Мари халаты,
Семью свою, что так любя
Он бросил с ужасом коварным.

Он видел свадьбу их с Мари,
И пролетела буря красок.
Закрыл глаза и воспарил
Во сне из самых сладких сказок.

И понял он в конце концов,
Что это вовсе не деталька,
А шестерёнка от часов.
Пропала с глаз больная складка.

Он обезумел и схватил,
Прижав к груди сакральный камень,
И всё что было, заплатил,
Вспорхнув, сияя, будто пламень.

Как сумасшедший, вколот дозой,
Бежал по лондонским дворам,
И мир казался сказкой, прозой.
Бежал по свету и слезам.

А шум отвратный стал как пьеса,
Он — композитор и актёр.
Теперь тут столько интереса,
Что он бы всем носы утёр.

И город стал куда светлее,
Всю серость смыло, как дождём.
Он, как дурак, бежал и блеял,
Считая Лондон весь жильём.

И на подходе к мастерской,
Дрожа рукой, открыл затворки.
Войдя, ту плоскость и покой
Сменили радостные горки.


Глава 5: Новые часы


Время – речка лишь из слёз,
А берега – пески, что память
С собой в могилу ты унёс,
И можешь так же их отправить.

Стол снова чист, как в первый раз,
Лежат по кругу инструменты.
Жан – это парень, что сейчас
Вновь соберёт мечты моменты.

А Лондон кутан тишиной,
Лишь в мастерской пылают свечи,
И в кабаке на мостовой
Священник вслух пускает речи.

Луна сверкает от реки,
Поют фанфары птицы с юга,
А по бульвару всё летит
Сухая, глинистая вьюга.

В домах давно не виден свет,
И лишь путаны клеят козни.
В монастыре сейчас обет,
В чинах опять бушуют розни.

А Жан сидит, сидит часами,
Уже как мастер, а не псих.
Он крутит вверх и вниз осями,
Часы творит, как будто стих.

Это не просто ночь работы,
Это великий ритуал.
И стук часов, как будто ноты,
В который клал он свой вокал.

И тут деталька за деталькой
Он созидает свой проект,
И время тянется спиралькой,
Вещая Жану свой эффект.

Лампады гаснут, тухнут свечи,
Ямщик теряет крайний свет.
Лишь только горн портовой печи
Будет пылать десятки лет.

Бродячий пёс теряет будку,
Прозрачный дождь вдруг стал ничем.
Девица ищет незабудку,
Бродяга ищет свой ночлег.

В ту ночку Жана мастерская
Светила ярче солнца днём,
И ни одна свеча мирская
Так не осветит водоём.

И вот часы уже готовы,
Но свой не начали поход.
И Жан, бросая все оковы,
Сейчас в пучину упадёт.

Вдруг резко шум гулящих улиц
Сменился тишью, как во сне.
Бой молотков прибрежных кузниц
Теряет звуков громких след.

Часы вокруг остановились,
Судов торговых сбился ход.
Все, кто любили, вновь влюбились,
Со лба не сходит больше пот.

Собак на улице не слышно,
И в кабаке не слышен звон.
И в тот лишь миг весь мир стал тише,
Когда завёл те стрелки он.

Глава 6: наконец, прошлое


Вдруг стены снова голубые,
Перина кутает тела.
У койки книжки записные,
А за окном ночная мгла.

И Жан стоит, развесив руки,
Вдыхая прежний аромат.
Домов каскады, листьев дуги,
И воздух будто опиат.

Сопенье дочери в постели
И пенье птиц в ночном окне,
Изгиб тот самый на шинели…
Он снова в том прекрасном сне.

Но он стоит, спустив глаза,
И видит страшную картину:
Что спит с Мари другой пацан.
Это ведь он, наполовину.

Парнишка в чистеньких штанах,
В рубашке, глаженной ею.
Ему неведом жуткий страх,
Он не ходивший к ассамблею.

Он просто сладко спит с Мари
И видит сны счастливой жизни.
Он не кричал: «Да всё гори!»
Он не продал любовь Отчизне.

С Мари в обнимку спит другой
И гладит нежный, чистый локон.
Это был Жан, но не такой,
Это был Жан, обживший кокон.

Это был Жан, вальяжно пьющий,
А не вливающий свой эль.
Это был Жан, живой, воздушный,
И нежный, словно колыбель.

А кто теперь? Старик-скиталец,
Больной, избитый часовщик,
И все мечты упали наземь,
Как будто детский снеговик.

И Жан вдруг понял: здесь не он.
Здесь, как и он, всё было раньше.
И, встав к себе в благой поклон,
Он избежал ненужной фальши.

С смиренным телом и душой
Он взял часы обратно в руку,
Обнял Мари, детей… Ушёл,
Он не издав ни капли звуку.

И, повернув часы обратно,
Проснулся в полной тишине,
И понял он: ему приятно,
Приятен свет в его окне.

Он в эту ночь всё отпустил,
И в этот день совсем не пил,
И долго помнить будет этот
Великий сон, что посетил.

Стряхнув засохши капли воска,
Он встал и вслух проговорил:
«Теперь обуза - та повозка,
В которой всё я так любил…»