Я - пленник вечности в твоих глазах

В тени садов, где розы вновь цвели,
Я встретил взор — и замер: я пленён.
Он, словно меч, пронзил мои мечты,
Но в нём таился сладкий твой закон.

Как Салих, что в пустыне жил мечтой,
Я — пленник глаз, чей свет — и яд, и мёд.
Они зовут, влекут в свой мир иной,
Где страсть и боль сплетают вечный ход.

Я буду у дверей твоих стоять,
Вдыхая тень, что лёг с твоих ресниц.
Пусть сердце рвётся — и грозит стонать,
Но без тебя — ни песен, ни страниц.

Ты — идол мой, мой свет, мой тайный храм,
Перед тобой склоняюсь, не тая.
Любовь — как пламя, что сжигает сам,
Но в пепле том восходит вновь заря.

Я знаю: страсть — опасный, зыбкий путь,
Она грозит разрушить мой устой.
Но как отвергнуть жар, где скрыта суть,
Когда в глазах — весь мир, весь шар земной?

В них — бездна чувств; в них — вечность без конца,
В них — рай и ад; в них — жизнь и смертный сон.
Я в их глубинах сгину без следа —
Найду я смысл, что выше всех времён.

Судьба несёт страданье и печаль;
Пусть ранит сердце острый, жгучий нож —
Я всё приму: и счастье, и мораль,
Ведь без любви — всё пусто, и мираж.

Пусть страсть, как буря, вдаль меня несёт,
Пусть сердце бьётся в ритме вечных звёзд.
В глазах твоих мой путь, мой свет, мой взлёт —
В них — жизнь моя, и вечный мой вопрос.

«Я — пленник вечности в твоих глазах» — это не просто страстная любовная лирика. Это суфийская поэма об опыте фана (уничтожения) в лике Возлюбленного. Взгляд здесь выступает не как физическое явление, а как мистическое оружие проникновения и откровения, через которое индивидуальное «я» растворяется, чтобы обнаружить в этом исчезновении вкус вечности. Стихотворение построено на парадоксах плена и свободы, яда и мёда, рая и ада — классических антиномиях суфийской любви (ишк), где страсть становится единственным путём к Истине, а рабство у красоты — формой высшего освобождения от себя.

В тени садов, где розы вновь цвели, / Я встретил взор — и замер: я пленён. / Он, словно меч, пронзил мои мечты, / Но в нём таился сладкий твой закон.

Действие начинается в «тени садов» — месте тайны, прохлады и укрытия, где «розы вновь цвели». Роза — классический суфийский символ божественной красоты (аль-Джамаль), которая периодически раскрывается в творении. Встреча со «взором» происходит мгновенно и необратимо: «я замер: я пленён». Это не добровольный выбор, а захват, взятие в плен. Взор — «словно меч» — оружие откровения (кашф), пронзающее иллюзии («мои мечты»). Но в этом поражении заключён «сладкий закон» — не человеческий, а твой, божественный порядок, который одновременно и ранит, и дарует высшую сладость. Плен оказывается формой подчинения высшему закону.

Сады с розами — «джаннат аль-ма’на» (сады смысла), внутренние состояния (ахваль) на пути. Меч-взор — «сайф аль-басира» (меч прозрения), различающий истину и ложь. Сладкий закон — «аш-шар ат-таййиб» (благой закон) божественной любви, который кажется мучительным для эго, но благ для души.

Как Салих, что в пустыне жил мечтой, / Я — пленник глаз, чей свет — и яд, и мёд. / Они зовут, влекут в свой мир иной, / Где страсть и боль сплетают вечный ход.

Я сравниваю себя с пророком Салихом, который жил в пустыне с мечтой о справедливом народе. Моя «пустыня» — это мир без этого взгляда, а «мечта» — о нём. Я — «пленник глаз», и их свет парадоксален: он «и яд, и мёд». Яд убивает старое «я», мёд питает новую, духовную жизнь. Глаза «зовут в свой мир иной» — в мир смысла (ма’на), отличный от мира форм (сура). И в этом мире «страсть и боль сплетают вечный ход». Они не противоположности, а две нити одного вечного движения, колеса любви, где наслаждение неотделимо от страдания.

Салих в пустыне — символ духовного одиночества и пророческого терпения (сабр). Яд и мёд — символы божественного испытания и милости. Вечный ход страсти и боли — циклическая природа мистической любви, ведущей к вечности.

Я буду у дверей твоих стоять, / Вдыхая тень, что лёг с твоих ресниц. / Пусть сердце рвётся — и грозит стонать, / Но без тебя — ни песен, ни страниц.

Из пассивного плена рождается активное, добровольное служение: «буду у дверей твоих стоять». Это позиция нищего духом (факир), ожидающего милости у порога Возлюбленного. Я довольствуюсь даже не взглядом, а его отблеском — «тенью с ресниц», её вдыхаю. Это символ жизни самыми малыми знаками присутствия. Сердце «рвётся и грозит стонать» — оно разрывается от силы чувства, но этот стон — его новая речь. Ибо «без тебя — ни песен, ни страниц»: всё моё творчество, весь голос и письмо рождаются только из этого отсутствия-присутствия. Без тебя — немота и пустота.

Стоять у дверей — стояние у врат как состояние надежды и упования (таваккуль). Тень ресниц — намёк на свет, символ божественной близости. Немота без тебя — признак того, что истинное творчество есть отклик на божественный зов, а не самовыражение эго.

Ты — идол мой, мой свет, мой тайный храм, / Перед тобой склоняюсь, не тая. / Любовь — как пламя, что сжигает сам, / Но в пепле том восходит вновь заря.

Здесь — дерзновенное признание. «Ты — идол мой». В исламе идолопоклонство (ширк) — величайший грех. Но в суфийской поэзии это сознательное использование провокационного образа: ты — тот единственный идол, поклонение которому разрушает всех остальных идолов (эго, мирские привязанности). Ты — «мой свет» (нур) и «мой тайный храм» — то есть место моего сокровенного поклонения. Я склоняюсь «не тая» — открыто, искренне. Любовь — это «пламя, что сжигает сам»: огонь сжигает самого любящего, его индивидуальность. Но в этом пепле — не конец, а «вновь восходит заря» (фаджр). Фаджр — утренняя молитва, свет нового дня. Уничтожение (фана) становится рассветом вечного бытия (бака).

Идол-свет-храм — светоносный идол, концентрация всех объектов поклонения в одном лике, что ведёт к таухиду. Пламя, сжигающее себя — огонь любви, сжигающий. Заря в пепле — пребывание после уничтожения, возрождение в Боге.

Я знаю: страсть — опасный, зыбкий путь, / Она грозит разрушить мой устой. / Но как отвергнуть жар, где скрыта суть, / Когда в глазах — весь мир, весь шар земной?

Я отдаю себе отчёт в опасности. Страсть — «зыбкий путь», она угрожает «разрушить мой устой» — мои прежние духовные опоры, моральные устои. Это путь риска. Но отказ от неё невозможен, ибо в её «жаре» скрыта суть. Взгляд Возлюбленного содержит в себе «весь мир, весь шар земной». Это означает, что в этом едином фокусе свернута вся вселенная. Его глаза — это микрокосм, точка, через которую видится макрокосм. Отвергнуть это — значит отвергнуть возможность увидеть всю истину в её цельности.

Опасный путь страсти — путь, ведущий либо к гибели нафса, либо к падению. Жар, в котором суть — внутренняя сущностная теплота божественного присутствия. Весь мир в глазах — реализация принципа схватывание целого, когда в одном проявлении видится всё.

В них — бездна чувств; в них — вечность без конца, / В них — рай и ад; в них — жизнь и смертный сон. / Я в их глубинах сгину без следа — / Найду я смысл, что выше всех времён.

Я анализирую содержание этого взгляда. Это бездна, но бездна чувств (машаир). Это вечность (азалия) без конца. В нём есть рай (джаннат) и ад (джаханнам) — состояния блаженства близости и муки разлуки, которые даруются одним взглядом. В них — «жизнь и смертный сон». Это указание на то, что подлинная жизнь возможна только в этом взгляде, а вне его — сон забвения. И я готов к окончательному исчезновению: «сгину без следа». Это полное фана аль-фана (уничтожение уничтожения), растворение даже от памяти о себе. Цель этого исчезновения — «найти смысл, что выше всех времён». Смысл, превосходящий время, — это и есть сама вечная Истина (аль-Хакк).

Бездна чувств — глубины духовных состояний. Рай и ад во взгляде — переживание награды и наказания в одном миге любви. Сгинуть без следа — уничтожение без остатка. Смысл выше времён — извечный смысл, божественная сущность.

Судьба несёт страданье и печаль; / Пусть ранит сердце острый, жгучий нож — / Я всё приму: и счастье, и мораль, / Ведь без любви — всё пусто, и мираж.

Я обращаюсь к концепции судьбы. Она «несёт страданье и печаль». Я не прошу у неё лёгкой доли. Пусть её нож ранит сердце. Моя позиция — тотальное принятие: «Я всё приму: и счастье, и мораль». Счастье и мораль, этика — всё это следствия и проявления той основной реальности, которой является любовь. Ибо «без любви — всё пусто, и мираж». Вся система ценностей, всё содержание мира без любви — это пустота и мираж — обманчивая видимость, не имеющая субстанции. Только любовь наполняет бытие смыслом и реальностью.

Нож судьбы — орудие божественной воли, которое рассекает привязанности. Принятие всего — довольство предопределением. Пустота без любви — подтверждение хадиса «Бог прекрасен и любит красоту», где любовь есть связующая сила вселенной.

Пусть страсть, как буря, вдаль меня несёт, / Пусть сердце бьётся в ритме вечных звёзд. / В глазах твоих мой путь, мой свет, мой взлёт — / В них — жизнь моя, и вечный мой вопрос.

Финальная строфа — это и смирение, и торжество. Я отдаюсь стихии: «Пусть страсть, как буря, вдаль меня несёт». Я согласен быть игрушкой этой высшей силы. «Пусть сердце бьётся в ритме вечных звёзд» — его пульс синхронизируется уже не с земным временем, а с космическими ритмами, с вечностью. И затем — итоговое определение: «В глазах твоих мой путь, мой свет, мой взлёт». Взгляд становится всем: ориентиром, освещением и целью полёта. И последняя строка: «В них — жизнь моя, и вечный мой вопрос». Жизнь теперь не во мне, а в этом взгляде. А «вечный вопрос» — это не требование ответа, а сам акт вопрошания, искания, который теперь стал постоянным, вечным состоянием души, нашедшей свой объект, но никогда не исчерпывающей его глубины. Вопрос сам становится формой жизни.

Ритм вечных звёзд — символ гармонии с божественным порядком. Жизнь и вечный вопрос в глазах — состояние вечного диалога с Возлюбленным, которое и есть подлинное бытие.

Заключение

«Я — пленник вечности в твоих глазах» — это поэма о добровольном рабстве, которое оборачивается единственной свободой. Через образ пленения взглядом раскрывается вся суфийская диалектика любви: взгляд как меч и мёд, глаза как рай и ад, страсть как путь самоуничтожения и обретения. Лирический герой проходит путь от момента пленения через стояние у порога, через признание в «идолопоклонстве», через готовности сгинуть в бездне — к состоянию, где его сердце бьётся в ритме звёзд, а вся его жизнь и вечный вопрос сосредоточены в одном фокусе — в глазах Возлюбленного. Это не любовь к человеку, а любовь через человека — к той Вечности, которая сошла в точку взгляда и сделала пленника вечности её вечным странником и вопрошающим.

P.S. Мудрый совет: «Если твой взгляд однажды будет пронзён другим взглядом, не спеши освободиться от этого плена. Ибо только та цепь, что сковывает сердце к небу, истинно освобождает его от земли. Стань добровольным рабом того света, что увидел — и ты обнаружишь, что тюрьма твоя безгранична, как небо, а ключ от неё навсегда потерян в глубине твоего собственного, исчезнувшего «я»».

Поэтическое чтение стихотворения на VK. https://vkvideo.ru/video-229181319_456239188