Как мы с товарищами НГ справляли

Январь. Календарь объят общим безумием. Воздух спёрт.
Когда в зрачке застывает не то звезда, не то натюрморт
из окурков и снега, герой выходит на авансцену,
предварительно выпив всё, что имеет цену
и градус. В Брянске зима — это способ забыть о том,
что ты существуешь. И вот, за ближайшим углом,
возникает ОНО: в кумаче, с бородой из дешевой ваты,
сиречь — Дед Мороз. Существо, перед коим все мы виноваты
за несбывшийся детский восторг. Наш герой, не медля,
бьет в челюсть мифу, путаясь в пьяных петлях
пространства. Удар — и божество превращается в хлам.
Костюм содран с мясом. Красный атлас по швам
трещит, принимая в себя молодое, хмельное тело.
Мир сужается до воротника. А душа хотела
перемены мест.

В тамбуре пахнет гарью и безнадегой.
Поезд «Брянск — Петербург» ковыляет своей дорогой,
разрезая равнину, как ржавый скальпель — гнилой плод.
Наш герой, облаченный в дед-морозовский прикид, пьет
из горла, созерцая в окне черноту и вечность.
Это и есть, вероятно, подлинная человечность —
спать в чужом тряпье, уносясь в ленинградскую стужу,
вывернув совесть и скудную память наружу.

Пробуждение в области. Лес. Сосны стоят, как конвой.
Снег забился в расшитый подол. Ты едва живой,
но в красном. В лесу тишина, как в пустом соборе.
Ты лежишь, воплощенный абсурд, на холодном ковре, в декоре
из хвои и шишек. А в городе, где мосты
разведены, как понятия о добре, твои черты
ищут в списках недавних смертей. Сестра и приятель
(последний — заядлый нытик и созерцатель)
обходят морги. «Рост высокий. Был пьян. Пропал».
Санитар выкатывает каталку — холодный металл,
но там не ты. Там — пустота, облаченная в бледную кожу.
Смерть — это тоже отпуск. На праздник похожа
невозможность найти того, кто уехал в лес,
сменив идентичность, адрес и вес.

Сестра плачет в трубку. Кореш курит, смотря на лед.
А в лесу Мороз-самозванец хрипит и встает,
отрясая сугроб с атласа. И, качаясь, идет на свет,
которого, в сущности, в этих широтах нет.