Владыка Зоны. Глава 2

Белизна. Первое, что ударило по глазам, когда Макс вынырнул из вязкой темноты. Не та мутная, сизо-серая муть тумана в Желтой зоне, а хищный, ослепительный, стерильно-холодный свет, от которого в висках сразу завыли сирены боли. Он лежал на чем-то мягком. Поверхность была ровной, тёплой, и от неё тянуло таким знакомо-незнакомым запахом, что сердце на миг сбилось с ритма. Пахло… чистотой. Настоящей, не химической.

Он приоткрыл глаза — и тут же зажмурился, будто ему в зрачки вогнали гвозди. Никакого неба цвета протухшей черники. Никаких дергающихся теней, норовящих прикинуться людьми. Стены — не рваные листы ржавого железа, а идеально подогнанные панели матового пластика, гладкие, без единой трещины. На нём не было его привычных лоскутов, пропитанных пылью Зоны и кровью — вместо них мягко облегал тело странный серый комбинезон, ткань которого показалась такой приятной на ощупь, что Максу стало тревожно. Вещи, которые не царапают кожу и не воняют гарью, по опыту Макса, никогда не сулили ничего хорошего.

— Очнулся, соня? — голос спустился сверху, из динамика под потолком. Сухой, без интонаций, как протокол, но вежливый. Вежливее, чем к нему обращались за последние… годы? Десятилетия? В Зоне время считалось иначе.

Панель в стене отъехала в сторону так тихо, словно боялась потревожить воздух. Из проёма выкатился металлический столик. На подносе дымилось нечто, от запаха чего у Макса в животе свело так, что он согнулся пополам, хотя ещё не успел подняться.

Суп.

Не мутная похлёбка из сушёного мха, шкурок и костей крысобелки, не густая жижица из переработанного пайка, а настоящий суп: плотный, наваристый, жирный, с кругляшами масла на поверхности, пахнущий специями, о которых он знал только по слухам. Рядом — ломоть белого хлеба. Белого. Не серо-пыльного кирпича, втиснутого песком и нанопылью, а мягкой, пористой мякоти с корочкой цвета поджаренной карамели.

Макс не стал задавать вопросов. Организм принял решение раньше него. Он набросился на еду так, как бросаются на добычу голодные стаи. Пальцы дрожали, ложка то и дело цокала о края миски, половина бульона проливалась на стол, на комбинезон — но ему было всё равно. Плевать, если это его последний обед. Плевать, если суп набит нанитами, а хлеб пропитан ядом. Горло обжигало, к горлу подкатили судороги от непривычно чистого воздуха, а в животе расползалось густое, шипящее от удовольствия тепло.

— Ваше везение, Макс, продолжает работать, — снова заговорил голос. — Вы находитесь в «Секторе-4». Для большинства обитателей поверхности это — легенда. Для вас — шанс.

Первые три дня Макс был уверен: если рай существует, он выглядит именно так, и вход туда не через ворота из света, а через шлюз, пахнущий дезинфекцией.

Его кормили три раза в день. Не экономя, не высыпая ему на поднос чью-то недоеденную порцию, а отдельными, полными нормами. Его раны, пропитанные Зоной и застарелыми воспалениями, затянулись за считанные часы после того, как медбот впрыснул под кожу прозрачный гель — тот зашипел, разошёлся прохладой, и боль ушла, словно её вырезали скальпелем. Он спал на кровати с подогревом, настолько ровной, что сначала боялся упасть — тяжёлые пружины старых матрасов привыкли жалить ему бока ржавыми спицами. Здесь ничего не скрипело, не сыпалось и не пыталось его убить.

Отсутствие свободы не пугало — не по сравнению с тем, что было снаружи. После жизни, где каждый шорох мог оказаться рыком мутанта, а каждая тень — «пружиной», запертая комната с кондиционером казалась не клеткой, а крепостью. Стены не шевелились, потолок не протекал, пол не проваливался под ногами. И никто не стрелял ему в спину.

«Может, я, правда, зря их костерил? — думал Макс, долго и гипнотически разглядывая свои чистые ногти, будто чужие. — Живут же люди. Технологии, еда, никакой радиации. Стабильность. Тепло. Глядишь, пристроюсь тут каким-нибудь лаборантом. Или техником. Буду крутить им болтики. А что? Я парень смышлёный. Разберусь».

Но на четвёртый день рай отравился.

За ним пришли двое. Белые, как сама эта стерильная белизна, скафандры, гладкие, без опознавательных знаков, словно их делали не для людей, а для манекенов. Лица скрыты за глянцевыми визорами; глаза — два мутных пятна. Они не били его, не грубо тащили — наоборот, двигались аккуратно, но в этой аккуратности была та самая пугающая точность, с какой мясник держит нож у горла туши: ни сантиметром в сторону.

Макса провели по коридору, где свет был уже не тёплым, а ледяным, с синеватым отливом, как в морге. Зал, куда его привели, будто вырезали из какого-то другого мира. Холодный, без окон, с запахом озона и металла. В центре — кресло, опутанное кабелями, похожими на гнездо змей, чёрных, блестящих. Они тянулись от пола, от стен, от массивных агрегатов с мерцающими индикаторами.

— Садись, — приказал лаборант. - Текст на резонанс.
Через визор было видно только его глаза — абсолютно пустые, без раздражения, без интереса. Как у человека, для которого Макс — просто ещё одна строка в отчёте.

— Резонанс? — Макс попытался пошутить, и губы сами сложились в кривую улыбку. — Ребята, я обычный мусорщик. У меня резонанс только с пустой бутылкой...

— Тишина, — коротко оборвал его второй. И в этом «тишина» было больше металла, чем в стенах вокруг.

Иглы впились сразу, без предупреждения. В руки, в шею, в грудь. Холодные, как змеиные языки. Макс хотел взвыть, но мышцы челюсти вдруг стали ватными, язык налился свинцом, голос пропал, как если бы его выдернули из горла руками.

Где-то внутри черепа что-то зажужжало. Сначала — как одинокая муха под потолком, потом — как целый рой, запертый в черепной коробке. Через минуту оно перешло в рев турбины, которая раскручивается, но никак не может выйти на режим, срываясь, хрипя, взвывая всё выше и выше. Радиоволны, звон, чей-то шёпот — всё смешалось в один безумный гул.

Перед глазами поплыли красные круги, перекатывающиеся, как пятна крови в воде. Белый зал, кабели, скафандры — всё разъехалось, размылось, превратилось в рваную картинку, как старый экран, потерявший сигнал.

Они искали в нём искру Существа. Это слово всплыло в голове само, будто кто-то шепнул ему в ухо. Искали тщательно, методично, машинно. Прогоняли по его нервам высокочастотные импульсы, как охотники, прочёсывающие лес, выгоняя зверя из последних укрытий. На мониторах это называлось «стимуляция потенциальной активности». Для Макса же всё происходящее было похоже на медленное, обстоятельное поджаривание его мозга на слабом огне — без спешки, с остановками.
Память взорвалась. Искрой, вспышкой — и тут же рассыпалась на пепел.

Он не видел больше ни кабелей, ни белых стен. Только чёрное небо, рваное, как старый брезент, и мелькающие тени, слишком длинные для людей. Грохот. Вой сирен. Чьи;то руки, отбрасывающие его в сторону. Слепящий, кисло-зелёный свет, льющийся из разлома воздуха. Снег из пепла. И голос — не человеческий, не машинный, а такой, от которого кости внутри него становились пустыми, как трубки.

Макс попытался ухватиться за это видение, за голос, за сам факт того, что когда;то там, в прошлом, было что;то ещё, кроме мусора, Зоны и постоянной охоты за хламом. Но картинка рассыпалась, как проржавевшая консервная банка под ногой. Остались только боль и густой, вязкий гул, в котором тонули мысли.

— Мощность — восемьдесят процентов, — холодно произнёс лаборант где;то за гранью этого ада.

Слова дошли до Макса словно через толщу воды. Он попытался заговорить, и собственный голос прозвучал чужим, сорванным, как у старого курильщика.

— Подождите… — хрип вырвался из пересохшего горла. — Это… это уже не смешно…

В ответ — щелчок переключателя.

— Объект сопротивляется, — отозвался второй, и даже здесь, на самом дне боли, Макс уловил в его тоне лёгкое раздражение, как от капризной техники. — Повышай до максимума.

Мир взорвался.

Не вспышкой — пожаром. Мозг стал куском угля, на который вылили топливо и подожгли. Боль была настолько плотной, что превратилась почти в материю: казалось, если протянуть руку, можно ухватиться.
— Ну? — спросил голос из тени. — Есть отклик?

Лаборант сверился с монитором и разочарованно сплюнул прямо на стерильный пол.
— Ничего. Ноль. Он пустой, как консервная банка. У него нет даже зачаточного сродства с энергией Зоны. Просто биологический балласт.

— Но его везение... — начал было второй.

— Статистическая ошибка. Случайность, возведённая в абсолют его глупостью. Мы потратили на него три суточных рациона высшей категории. Чистый убыток для корпорации.

Макса отстегнули. Он упал на пол, как тряпичная кукла. Ноги не слушались, в голове словно перекатывались острые камни.

— Что с ним? В переработку? — безразлично спросил один из охранников, подталкивая Макса носком тяжелого ботинка.

— Нет, в разделочном сегодня очередь из «удачных» образцов. Тела для субстрата нужны свежие, а этот уже наполовину перегорел от тестов. Спишите в утиль. Куда- нибудь, где он не будет вонять.

Охранники подхватили Макса под руки и поволокли прочь. Больше не было белых коридоров и вежливых голосов. Его тащили через технические туннели, где с потолка капала маслянистая жидкость, а в углах копошились дроны- чистильщики.

— Гляди, — один из охранников остановился у массивной стальной двери с облезлой краской. — Хранилище номер семь. Вчера там что- то рвануло, автоматика заклинила. Кидай его туда. Пока инспекция доберется, он уже остынет.

Тяжелая дверь со скрежетом отошла в сторону. Макса просто зашвырнули внутрь, как мешок с мусором. Он пролетел пару метров и врезался во что- то металлическое. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным лязгом.

Макс лежал в полной темноте. Пахло озоном, горелой изоляцией и старой смертью. Тишина была такой густой, что её, казалось, можно было потрогать руками.

«Ну вот и всё, Макс, — подумал он, чувствуя, как по щеке ползет холодная слеза. — Везение кончилось. Прямо в центре самой богатой дыры в мире. С полным желудком и выжженными мозгами».

Он попытался пошевелиться, но рука наткнулась на что- то липкое и холодное. Вокруг него в темноте высились тени стеллажей, заваленных останками неудачных экспериментов, битой посудой и обломками оборудования, которое корпорация сочла ненужным.

Макс закрыл глаза. Ему хотелось просто уснуть и не просыпаться, пока этот мир не решит, что с ним делать дальше.