Книга учета

В семье Гринов считали, что Авигдор родился под особым знаком. Он заговорил на иврите раньше, чем на польском, а к семи годам уже переводил Гейне на идиш для своего деда — торговца старыми книгами в лодзинском квартале Балут. Дед предсказывал ему большую мудрость или большую бедность, причем второе чаще всего шло в комплекте с первым.
Но Авигдор выбрал третий путь. В двадцать три года, когда другие ехали в Америку или вступали в партию, он открыл в Париже книжную лавку на улице де Розье. Вывеска гласила: «Грин и сын». Сына у него не было и не предвиделось — это была первая ложь дня, которую он повторял каждое утро в течение семи лет.
Лавка специализировалась на книгах на идиш. В 1935 году это было примерно то же самое, что торговать дровами в тропиках. Покупатели заходили редко: то старик из Львова, который потрогал переплёт «Сонечки» Мойхер-Сфорима и ушел без слов; то молодая женщина из Одессы, купившая «Тевье-молочника» для вида — чтобы положить на видное место в новой квартире и забыть навсегда.
Авигдор вел особую книгу учета. Он записывал не только названия и цены, но и обстоятельства каждой продажи. «15 марта 1937 года», — писал он аккуратным почерком. «Продано: «Сонечка». Покупатель: мужчина средних лет, пальто потерто на локтях. Говорит по-французски с акцентом из Бухареста. Платит медными пятаками. Уходит в дождь без зонта». Через неделю он делал пометку: «Книга возвращена мной же. Пятаки оказались фальшивыми».
Он был и продавцом, и покупателем, и свидетелем собственной жизни. Когда лавка пустела настолько, что в ней можно было слышать шуршание страниц за стенами соседних домов, Авигдор сам приходил утром под видом незнакомца, выбирал томик Переца или Ашера Баршаша, платил реальные деньги из левого кармана в правый и записывал: «Покупатель напомнил мне деда». Потом возвращался вечером и возвращал книгу себе же со словами: «Не понравилось».
Его друзья из Лодзи писали: «Авигдор, прекрати эту комедию». Он отвечал коротко: «Это не комедия. Это ритуал».
В июне 1940 года ритуал прервался. Лавка сгорела за одну ночь — не от бомбы, а от короткого замыкания в соседней булочной. Авигдор успел вытащить только одну вещь: книгу учета в кожаном переплёте. Все остальное — тома поэзии, романы, трактаты — превратилось в пепел, который смешался с утренним туманом над Сеной.
В Нью-Йорке, на Нижнем Ист-Сайде, он открыл новую лавку в подвале дома на улице Брум. Вывеска осталась прежней: «Грин и сын». Теперь это звучало еще нелепее — вокруг уже никто не говорил на идиш даже дома. Язык умирал быстрее, чем можно было успеть за ним заплакать.
Здесь Авигдор перестал притворяться. Он больше не играл роли покупателя — зачем? Никто не входил в лавку, кроме крыс и одного кота без хвоста. Вместо этого он начал новый ритуал: каждый вечер он открывал книгу учета и переписывал старые записи на новые страницы, добавляя детали. «Покупатель из Бухареста», — писал он медленно, — «имел шрам над правым глазом. Говорил о дочери в Тель-Авиве». Он не знал, правда это или нет. Но правда была не в этом.
Осенью 1951 года Авигдор заболел. Врач из поликлиники на Ист-Бродвей сказал ему что-то о легких и о том, что курение вредно. Авигдор кивнул и на следующий день купил новую пачку «Pall Mall» без фильтра — они были дешевле, а дым напоминал ему запах горящих книг в Париже.
Кашель мешал ему спать. Он лежал на раскладушке в подвале, и каждый вдох был похож на то, как будто кто-то перелистывает страницы в его груди. Книга учета лежала рядом. Он продолжал переписывать записи, но теперь добавлял новую колонку: «Что произошло с этим покупателем после». Для мужчины из Бухареста он написал: «Умер от воспаления лёгких в Марселе, 1942». Для женщины из Одессы: «Вернулась в СССР, мужа её расстреляли как врага народа». Для старика из Львова: «Сгорел вместе с синагогой». Он писал это мелким почерком в крайней правой колонке, где раньше оставлял пустое место. Теперь каждая запись имела продолжение — не в жизни, а на бумаге. Он составлял альтернативную историю своих покупателей, и чем дальше уходил в болезнь, тем правдоподобнее эти истории становились.
Он знал о них не больше, чем о собственном будущем. Но когда кашель разрывал грудь на части, он думал: вот так же разрывается жизнь на до и после. До — это когда ты ещё можешь зайти в лавку и купить книгу. После — когда ты уже не можешь даже выйти на улицу. Он жил в этом «после» двадцать лет.
В ноябре 1951 года кот без хвоста перестал приходить. Авигдор понял, что скоро перестанет приходить и сам. Он переписал все записи ещё раз — на этот раз в новую тетрадь, которую купил за последние двадцать центов. Старая книга учета лежала под подушкой и пахла парижским дымом.
Однажды ночью раздался стук в дверь подвала. Авигдор не открыл — здесь никто никогда не стучал. Стук повторился. Потом послышался голос:
— Мистер Грин? Я от Марка Шульмана из Бухареста.
Авигдор поднялся с раскладушки. В горле застряла слизь. Он открыл дверь на цепочку.
На пороге стоял молодой человек в армейской куртке с нашивкой «US Army». В руках у него был свёрток.
— Марк Шульман — это мой дядя. Он умер в прошлом году в Калифорнии. Перед смертью попросил меня найти одну книгу. «Сонечку». Говорил, что купил её в Париже у какого-то Грина в тридцать седьмом.
Авигдор распахнул дверь. Молодой человек вошёл и огляделся — на полках стояли те же тома, что и в Париже. Авигдор достал «Сонечку» и протянул её.
— Я помню вашего дядю. Он платил медными пятаками.
— Да! — улыбнулся солдат. — Он всю жизнь их собирал. Говорил, что они приносят удачу.
Авигдор посмотрел на свою правую колонку. Там было написано: «Умер от воспаления лёгких в Марселе». Он закрыл тетрадь.
— Как он умер? — спросил он.
— Во сне. В своей постели. В Сан-Диего.
Авигдор кивнул. Это было не лучше и не хуже. Просто другой вариант. Он продал книгу за десять долларов — в три раза дороже, чем в тридцать седьмом. Солдат ушел, и Авигдор снова открыл тетрадь. Перечеркнул старую запись и написал новую: «Умер во сне в Сан-Диего, 1950».
С того дня он перестал курить. Кашель не прошёл, но что-то изменилось. Он начал выходить из подвала — сначала раз в неделю, потом чаще. Ходил по улице Брум, смотрел на витрины, иногда заходил в кафе и пил кофе без сахара. Он больше не записывал новых покупателей — их не было. Но он продолжал переписывать старые записи, добавляя всё новые детали.
Весной 1952 года он получил письмо из Парижа. От женщины, которая купила «Тевье-молочника» в тридцать седьмом. Она писала по-французски, с ошибками. Говорила, что нашла его адрес в старой записной книжке мужа. Муж умер в Освенциме. Она сама пережила войну в подполье. Теперь живёт в Марселе и хочет купить у него что-нибудь ещё — для памяти.
Авигдор не ответил. Он достал свою тетрадь и нашёл запись об этой женщине. В правой колонке было: «Вернулась в СССР, мужа её расстреляли». Он вычеркнул это и написал: «Пережила войну в Марселе, пишет письма».
Потом он закрыл лавку. Раздал все книги бесплатно.
В июле 1952 года Авигдор умер. Не от кашля — от сердечного приступа на углу Брум и Гранд. Упал прямо на тротуар, и никто не заметил сразу. Его нашёл полицейский через час.
В кармане старого пальто был конверт с адресом женщины из Марселя и тетрадь учета. Полицейский отнёс тетрадь в участок, а через неделю её выбросили вместе с другими ненужными бумагами.
Но история не закончилась там.
В 1965 году молодой человек по имени Дэвид Грин — внук Авигдора, о котором тот не знал — нашёл в багаже деда старую книгу «Сонечка» с надписью на иврите: «Грин и сын». Он открыл её и нашёл между страницами листок бумаги с аккуратным почерком: «15 марта 1937 года. Продано: «Сонечка». Покупатель: мужчина средних лет...».
Дэвид Грин жил в Чикаго и не знал ни слова на идиш. Но он понял, что держит в руках не просто книгу. Это был документ о том, как можно жить после того, когда всё кончено.
Он положил листок обратно и поставил «Сонечку» на полку между Библией и телефонным справочником. Иногда, когда он забывал заплатить счёт или опоздал на работу, он доставал книгу и перечитывал запись о мужчине из Бухареста.
В Чмелеве «Союз Вольномыслящих» давно прекратил существование. Берль Фледермаус умер в 1955 году, так и не дождавшись новых членов. Но его мама прожила ещё десять лет и каждый вечер говорила коту: «Ну? Разве не хорошо всё кончилось?»
Кот молчал. Он знал, что ничего не кончается окончательно. Всё только переходит из одной колонки в другую.
Авигдор Грин знал это лучше всех.