Люди и мебель

Драма в трех актах.
Акт первый

Действующие лица.
Дед Семен  - старый хромой человек около 80 лет полный и неторопливый
Володя, внук его. – порывистый юноша около 20 лет.
Председатель колхоза Семена Егор Петрович
Сторож, плохо одетый пожилой человек
Председатель колхоза Терновка- празднично одетый пожилой человек.
Гармонист – мальчик лет 10-15
Начальник лагеря – крепкий пожилой человек около 40 лет в валенках.
Лейтенант НКВД
Человек в зале.

Примечание.
Главные роли исполняют два актера. Семена в юности играет актер, исполняющий роль Володи. На это время остальные роли кроме роли гармониста и человека в зале исполняет актер, играющий Деда Семена.

Первое действие.
На сцене комната деревенской избы, слева на стене у двери вешалка с несколькими плащами и пальто, под ней скамья, посередине комнаты стол с шестью стульями, на нем чашки, обычный и заварочный чайник, у противоположной стены комод с несколькими дверцами и ящиками. Под одним окном большой кожаный диван.
Входит Дед Семен, открывает окно, подходит к комоду, берет из него фотоальбом, садится за стол, одевает очки, начинает просматривать альбом.

Дед Семен (медленно, листая альбом):
 Стар был дед Семен. Давно жил в деревне, хоть и не родился здесь – с этапом пришел в тридцатых, да так и остался после лагеря. Тракторист нужен был всегда, а в войну его не взяли – хромым был после лагеря. Так  вышло, что после войны на безмужичье и женился он быстро, хотя как будто и нехотя. Так и пережил Семен, ставший давно Семеном Михайловичем, и Сталина, и Хрущева, и Брежнева и распад Союза. И жену свою схоронил. Работал хорошо, пил мало, да что сказать, и не пил он практически.
Сын его уехал в город и весь теперь в заботах был, а внук временами из города наезжал…
Володя (громко,из-за сцены):
 Дед! Слушай, тут тебе компенсация положена!
Дед Семен прекращает листать альбом, поворачивается к окну:
Дед Семен:
 Чего раскричался! Заходи, давай.
Дверь распахивается, Вбегает Володя. Дед Семен встает из-за стола и подходит к Володе, приветствуя его.
Володя (возбужденно):
 Компенсация, дед!
Дед Семен:
 За что компенсация? Ты, Володя, потише, давай, а то тут разнесут по деревне. Деньги не лишние.

Проходят вместе к столу, садятся на стулья . Дед Семен вынимает из комода чашку и наливает внуку чай.

Володя:
 Ты же, дед, в лагере сидел, так теперь можно денег получить, а еще можно и  заявление написать, чтоб отсюда в Краснодарскую переехать. Ну, в деревню твою…

Дед Семен молчит, отворачивается, отодвинув кружку.
Дед Семен:
 Вот что, Володя, забудь про это все.
Володя:
 Да почему? Ты же пострадал, вон, сколько сидел и туда вернуться не смог, реабилитация у тебя есть…
Дед Семен:
 Хватит, ты то что об этом знаешь?
Володя:
 Да что тут знать? Ты горбатился на них, а они тебя посадили ни за что, и сидел ты потом здесь без паспорта…
Дед Семен (громко):
 Хватит! (через паузу, ударив об стол кулаком) Чего вы, молодые, знаете… Все у вас кто-то другой виноват: Сталин, Берия, время такое. Только сами вы никогда невиновны.
Володя (удивленно):
 Ты чего, дед?
Дед Семен:
 Сам я виноват. Никогда ж тебе не говорил, как в лагерь-то попал, а ты и не спрашивал
Володя:
 Никогда.
Дед Семен:
 Ну вот и пора, значит…

Володя и Дед Семен подходят к вешалке, Володя берет с вешалки ватник и кепку, одевает их и кирзовые сапоги и выходит за дверь. В следующем действии он играет Семена в юности.
Дед Семен берет с вешалки пиджак и белую гражданскую фуражку, вынимает из комода портрет Сталина, вешает его между окнами  и подходит к открытому окну. В следующем действии он играет председателя Егора Петровича, сторожа и председателя колхоза Терновка.

Действие второе

Егор Петрович (громко, высунувшись из окна):
 Семен! Ты где ходишь!
Дверь распахивается, вбегает Семен.

Семен
 Звали, Егор Петрович?
Егор Петрович (повернувшись к Семену):
 Звал, Семен. Так (проходит к столу) сегодня поедешь трактор новый с прицепом забирать. В "Красном поле" на станции заберешь, назад поедешь, заночуй в Терновке, возьми там зерно на посевную. (вынимает из кармана пачку папирос, достает  папиросу и, держа ее в руке, смотрит в глаза Семе) Смотри, зерно и трактор сторожи! Народ там воровитый. Вот тебе накладные. (берет со стола бумаги и отдает Семену) Приедешь, вспашешь и засеем. Не опаздывай.
Семен (радостно):
 Сделаем, Егор Петрович,
Семен подходит к залу, Егор Петрович выходит за дверь.

Семен (радостно, в зал):
 Задача была ответственная, но и почетная – абы кому ее не поручили бы. Так что тихая радость теперь наполняла его. Ох, не зря он на курсы ходил, сколько гулянок пропустил, гармошку не раздвигал, теперь вот и дело! Лучший на курсах, хотя трактора толкового в колхозе и не было. И вот сбылось – он мельком глянул в документы – да! Именно «Сталинец»! Мощный мотор, гусеницы – почти танк, о чем еще мечтать! И выпить бы сейчас, да трактор ждет! Домчались быстро, погонял Семен конюха.

Подходит к столу, ставит четыре стула к столу по два спереди и сзади, а два на стол один сзади, другой спереди сиденьями друг к другу. Семен начинает обходить и осматривать конструкцию из стульев и стола

Семен (радостно):
 Придирчиво Семен осматривал трактор, подтягивал гайки, пробочки, просматривал каждый уголок, продувал трубочки и к вечеру трактор был готов.

Семен садится на стул, стоящий на столе, лицом к залу.

Семен (радостно, прислушиваясь, оглядывась):
 Еще минут пять молодой тракторист слушал мотор – не стучит ли, смотрел – не дымит ли слишком из трубы, но наконец, сел на сиденье и, вздохнув, тронул машину. Взревел мотор трактора, и сердце Семена забилось радостно. Гусеницы с лязгом пошли мешать весеннюю землю и, не торопясь, вынесли трактор на тракт.
Так, в лучах заходящего солнца и плыл Семен по раскисшему весеннему тракту на качающейся как лодка машине. Зашло солнце, и он включил фары и плыл дальше, пока не замаячили впереди справа огни Терновки.
Там уже имелись трактора, и можно было подзаправиться, да и поесть. Да и зерно надо было забрать. Холодок пробирал и хоть надел Семен фуфайку, да и от мотора теплом веяло, но все ж, хотелось чуток и поесть, отогреться – человек-то не машина.
Он гордо проехал по центральной улице к правлению, остановился под фонарем и дал гудок, потом еще раз. Мотор глушить не стал – мало ли, потом не заведется.

Приоткрывается дверь, в избу заглядывает Сторож
Сторож (зевнув):
 Чего гудишь-то? Приехал тут, шумишь.
 
Семен (повернувшись к Сторожу):
 Председатель где? Мне зерно получить надо. Да и переночевать.
Сторож:
 На свадьбе гуляет. Прямо две улицы и вправо. Там дом увидишь – окны горят, музыка вовсю идет, поют, пляшут.
Семен (весело):
 Сам-то чего не пошел?
Сторож:
 Ну их, безбожников.
Сторож закрывает дверь. Семен слезает со стола на сцену.
Семен (в зал):
 Катиться на тракторе по улочкам казалось глупым, и Семен все ж заглушил мотор, слез с трактора и пошел пешком по деревне. Свадьбу и впрямь было слышно издалека, да и изба светилась всеми огнями.
 Дверь распахивается, вбегают невеста, жених, председатель Терновки, много людей с табуретками и стульями, патефоном и пластинками. Они разбирают стулья со стола, усаживаются вокруг него, ставят на стол бутылки, тарелки, садятся за стол, начинают наливать, выпивать. Кричат «Горько!», жених и невеста целуются. Стоящему Семену подносят рюмку, он ее выпивает, некоторое время на сцене происходит свадебное веселье.
Потом стол оттаскивают в сторону, стулья скидывают к нему, табуретку ставят в центр, остальные стулья расставляют вдоль стенок. На сцену выходит Гармонист с гармонью, садится на табурет и начинает неумело играть на гармони. Все начинают недовольно шуметь. Семен подходит к нему, кладет руку на плечо.

Семен:
 Не мучь гармонь, хлопец, дай сюда.

Забирает гармонь, садится на табурет, раздвигает меха, прилаживаясь, и начинает играть. Гости начинают танцевать. Семен играет различные танцы, некоторое время гости танцуют, потом  убегают, прощаясь с женихом и невестой, уносят с собой лишнюю мебель, гармонь, стол и стулья вносят на середину комнаты, четыре стула кладут на сцену рядом со столом, два стула на стол.
На сцене перед столом остаются Семен и Председатель Терновки. Семен останавливает председателя за рукав.

Председатель:
 Тебе чего, гармонист?
Семен:
 Тракторист я из "Ленинского света"

Семен вынимает из кармана накладные, протягивает, Председатель берет бумаги.

Семен:
 Мне надо зерно у вас забрать, я с прицепом к вам приехал за зерном на посевную.
Председатель:
 А-а.

Председатель читает бумаги, кладет себе в карман.

Председатель:
 Да, звонили ведь. Выспаться-то не хочешь?
Семен:
 Когда теперь? Заправиться надо скорей и ехать.
Председатель:
 Ладно, гармонист-тракторист, давай, подгоняй свой трактор к складу и грузись. Много дать не сможем, но что обещал, то отсыплю.

Вынимает из кармана блокнот, пишет записку, расписывается, вырывает листок и отдает Семену

Председатель:
 Ну, давай, поспевай, сев ждать не будет. Покажешь начальнику склада. Уважил ты тут всех на свадьбе.
Семен ( проходя по сцене и выходя к столу):
Радостный бежал Семен по центральной улице к правлению, все уже было решено, осталось лишь заправиться, взять мешки с зерном и вернуться в родное село. Там и свадьбу можно сделать не хуже той, что была здесь.
Подходит к столу с опрокинутыми стульями, замирает, обходит вокруг.
Семен (к залу, отчаявшимся голосом, указывая на стол):
Уже издалека он увидел такое, отчего сердце его остановилось, уже на подгибающихся ногах подошел он к трактору. Какому там трактору! Что тут осталось от мощной машины! Половина траков была снята, мотор раскурочен, сняты цилиндры и поршни, пускач содрали вместе с баком. Радиатор… Почти все, что только можно было снять и унести, сняли и унесли.
Ходил он вокруг трактора своего беспомощный, как этот кусок металла, и не знал, что и делать теперь, куда идти, кому сказать, а потом и люди подошли. Кто-то смеяться стал, а вскоре и председатель пришел.
Подходят несколько гостей со свадьбы.

Председатель:
 Твой?
Семен молчит

Председатель(громче, беря Семена за плечо)
 Твой?
Семен (хрипло):
 Мой. Что делать то теперь?

Берется за голову и садится на сцену.

Председатель:
 Ты чего ж его без охраны оставил?
Семен:
 Я ж не знал.
Председатель:
 Ну вот, теперь знаешь.

Председатель вздыхает, хлопает Семена по плечу,  помогает встать. Сажает на кожаный диван, Семён откидывается на спинку.

Председатель:
 Садись.
Семен (зрителям):
 Сел Семен на диван и почти заснул от усталости
Дальше уже Семен почти и не помнил, что было: председатель куда-то звонил, кричал.

Председатель ставит стулья к столу и садится рядом с Семеном.

Председатель:
 Просыпайся. Сейчас твой председатель приедет, зерно получите. С трактором разберемся. Вечером притащим на буксире, а воров найдем, будет им. Детали тоже отыщем, привезем. Но собирайте уже сами. Пока акт составим что сняли.
 Семен:
 А знаете, кто? Может, прижать их?
Председатель:
 Знаю. Уже кого надо прижал. Завелась сволочь одна, всех подбила – сказал: «под сев запчастями разживемся» Ладно, давай пока чаю хлебнем.
Председатель уходит за дверь.

Действие третье
На сцене Семен и Егор Петрович, Егор Петрович подходит к Семену, смотрит на него зло, качает недовольно головой, вынимает из кармана блокнот, карандаш и протягивает Семену.

Егор Петрович:
 Иди, список составляй, чего украли
Егор Петрович уходит.

Семен подходит к столу, начинает переставлять стулья, осматривая их

Семен
 Притащили трактор на завтра, подвозили детали, как находили, еще две недели, и собирал трактор Семен почти месяц. А пока пахали на лошадях и сеяли, и горели повышенные планы, а потом и время ушло.
И когда трактор готов был, закончились и пахота и сев. А потом Семена вызвали в правление по серьезному делу.

Семен составляет стулья к столу, садится на один из них. Входит Лейтенант НКВД с папкой в руке, садится за стол с другой стороны, кладет папку на стол, открывает, вынимает бумагу и начинает писать..

Лейтенант:
 Тарасов, вас председатель предупредил, чтобы вы не оставляли трактор без охраны?
Семен (к залу):
 Сказать тут было нечего.
Лейтенант:
 Вы понимаете, что своими халатными действиями сорвали посевную в колхозе? Колхоз исключительно по вашей вине сорвал план.
Семен (к залу):
 И тут тоже все было правдой.

Лейтенант дописывает бумагу, кладет в папку, закрывает папку

Лейтенант:
 Те, кто разобрал трактор, уже наказаны, но и ваша вина в этом есть. Прокуратура видит необходимость привлечь вас к суду.

Лейтенант встает из-за стола и уходит. Семен встает, выходит к залу.

Семен (к залу):
Суд был в клубе. Читали обвинение, и все было точно и верно. И его преступная халатность, и пьянка, и чужая свадьба, и сорванный сев. Он искал в зале мать и отца и невесту и никого не нашел.

Выкрик из зала:
Ты сам-то скажи что-нибудь!
Семен (к залу):
А чего тут можно было сказать?
Зачитали приговор.

Семен подходит к вешалке, вешает на нее кепку и надевает потертую шапку-ушанку.

Действие четвертое
Входит Начальник лагеря, вынимает из комода самовар, чашки, сахарницу, пепельницу, ставит на стол, вешает на стену  под портрет Сталина портрет Ягоды, садится за стол.

Семен (к залу):
 Однажды начальник лагеря вызвал Семена к себе.

Семен подходит к столу, снимает шапку, стоит рядом со столом

Начальник лагеря:
 Ну что, Семен, говорят мне, есть ты перестал. Может, хлеб прячешь, побег готовишь, а я не знаю?
Семен:
 Нет, товарищ начальник.
Начальник лагеря:
 Ты садись, Семен. Дело я твое читал, срок у тебя небольшой, может, и по амнистии пойдешь какой. Вон, чаю налей, сахару положи.
Семен (к залу):
 От такого  нельзя было отказаться.

Садится,наливает чай, кладет сахар.

Начальник лагеря:
 Так может, другие побег готовят?
Семен:
 Нет, товарищ начальник.
Начальник лагеря (внимательно глядя на Семена):
 Смотри, Семен, смотри… Чего ж ты есть-то перестал? Я здесь  хозяин, ты у меня как бы в гостях, выходит. Может, еда дорогому гостю не нравится?
Семен:
 Нет, товарищ начальник, хорошая еда.
Начальник лагеря:
 Так в чем дело, Семен? Так и помереть недолго.
Семен:
 Умереть хочу, товарищ начальник.
Начальник (откидывается на спинку стула, смеется):
 Вот как! Умереть-то здесь легко. Выжить трудно. А с чего вдруг? Давай рассказывай, расстреливать-то я тебя не могу, а на охрану ты, уж пожалуйста, не кидайся – побьют только.

Семен встает, подходит к залу.
Семен (к залу):
 И рассказал Семен.
Письмо домой он написал сразу, но ответа не было, не было и еще на четыре письма. Потом не вытерпел и написал невесте. Конверт пришел через месяц.

Достает из кармана конверт, рвет его край, вынимает письмо.

Женский голос за сценой:
 Не пиши мне больше, знать я тебя больше не хочу. Из-за глупости твоей посеять много не получилось и урожай большой собрать не вышло, а потому и зерна в колхозе было мало. Умерла мать твоя и брат мой, многим тяжело пришлось, Егора Петровича нашего арестовали за невыполнение. Не знаю, как проживем сейчас, многие в город собираются на завод.  В колхозе соседнем, где твой трактор разобрали, тебя тоже ненавидят, потому ввел ты их трактористов в соблазн и арестовали у них  троих под самый сев. Еле справились они. Забудь меня.
А мать твоя хотела на суд пойти, да отец не пустил. Сказал: «Нечего на этого стервеца смотреть  он теперь отрезанный ломоть»

Семен роняет письмо на сцену.

Начальник лагеря:
 Вот как… (закуривает, дует на  спичку) и что ты, из-за этого есть перестал?
Семен:
 Я тут на харчах казенных, а они там с голоду мрут.
Начальник лагеря (иронически):
 Объедаешься, значит, растолстел, поди, в ватнике тесно.

Семен молчит. Начальник стряхивает пепел в пепельницу.

Начальник лагеря:
 Тебя при следствии били?
Семен:
 Лучше бы били, не стыдно было бы.
Начальник лагеря:
 Сам, значит, все признал?
Семен:
 Так и было все.
Начальник лагеря:
 И ты думаешь, что наказали тебя зря?
Семен:
 Не знаю, суду видней.

Начальник лагеря встает из-за стола, подходит к Семену.

Начальник лагеря:
 Ты ведь, Семен, думаешь, наверно, что у нас страна богатая и все-все даром дает? Нет, Семен, у нас за все народ платит. Ты, вон, погулял, а твои колхозники теперь расплачиваются. Я ведь и впрямь твое дело читал. Тебя же никто на эту свадьбу не звал.
Семен:
 Никто. Как дурной сон.
Начальник лагеря:
 А ты и полдела не сделал, как праздновать решил. Разок погулял, а теперь, значит, как родне беда пришла и в кусты. Раз, и помер, и спросу нет.

Начальник лагеря проходит по избе по кругу. Останавливается у стола.

Начальник лагеря:
 Ты счетовода в конторе знаешь, в очочках круглых, старенький?
Семен:
Да, видел.
Начальник лагеря:
 Ему два года сидеть осталось. Был начальник цеха из профессоров. Станки у них стояли немецкие дорогущие и тут энтузиасты одни решили, что смогут резать в пять раз быстрей. Он им доказывал, графики, расчеты показывал, убеждал, а они одно: «Вы реакционист и ретроград!». Надоело ему все это, и сказал он им: «Делайте, что хотите!» и они за день все станки угробили. И фрез кучу. Судили его за то, что халатность проявил и плохо убеждал, а также не сообщил куда надо.

Начальник  лагеря втыкает сигарету в пепельницу, поворачивается к Семену.

Начальник лагеря:
 Знаешь, о чем он на суде просил?
Семен (тревожно):
 Нет.
Начальник лагеря:
 Чтобы его вместо тех дурачков расстреляли.
Семен (осторожно):
 И-и как?
Начальник лагеря:
 Суд не базар, Семен. Не сторгуешься.

Семен молчит, опустив голову.

Начальник лагеря:
 Я тебе, Семен к чему это рассказал. Он вот умереть хотел, чтобы дурачков этих спасти. А ты по-дурацки попал сюда, и умереть хочешь по-дурацки. Думаешь, отцу твоему лучше будет, если мы ему бумагу о твоей смерти пришлем? Ты, вообще, крещеный?

Семен молчит, опустив голову.

Начальник лагеря:
 Хоть не врешь. Ладно, иди. Давай только не дури. Трактористы сейчас нужны, глядишь, и танкисты сгодятся.
Семен (к залу):
 С тех пор перестал Семен от еды отказываться. Работал он спокойно и споро, но раз лопнул поржавевший трос. Хорошо, что не отрезали ногу, но теперь осталось ему хромать по этой жизни до конца.

Семен оборачивается назад, Начальник лагеря, снимает портреты Ягоды, Сталина и уходит.

Семен (к залу):
 Через полгода начальник уехал в город и приехал уже новый. Прошел по лагерю шепоток, что старого начальника арестовали.

Семен проходит к вешалке, снимает ватник, ушанку, вешает на вешалку, снимает сапоги, одевает обычную обувь, в следующем действии он играет Володю. Проходит к столу и садится лицом к зрителям

Действие четвертое
Входит Дед Семен, проходит к комоду, убирает со стола самовар. Вынимает фотоальбом, просматривает его.

Дед Семен (к залу):
 Как вышел он из лагеря, так и понял, что не может вернуться – слишком помнил письмо невесты своей, не знал, как посмотреть в глаза всем, с кем жил когда-то. А письмо о смерти отца пришло за месяц до освобождения. И понял Семен, что не ждет его дома никто, (вынимает из фотоальбома письмо) вспомнил слова «отрезанный ломоть». И пошел он тогда в ближайший колхоз, где и приняли его с радостью, благо трактористов не хватало. И работал он там спокойно до самой войны.
А в войну снова заныло сердце, когда слышал, как в сводках называют родимые края. Просился в армию, но слышал только одно: «Хромых не берем!». Просился танкистом, а ему отвечали, что танки подбивают и тогда бежать надо, просился ремонтником, но и тут отказали – всех других трактористов забрали давно, и теперь девчушек надо было обучать водить стальных коней. Так и просидел он всю войну в тылу. Получил за труды свои медаль, но и ей не рад был – только о том и думал, сколько ж народу в его краях погибло. И после опять не смог приехать, а потом домом оброс и семьей.

Закрывает альбом, откладывает в сторону

Дед Семен:
 Вот так, Володя: один раз погулял и на всю жизнь похмелье. И голодали они из-за меня, и в войну им не помог, да и после войны тоже не мед был, и опять не помог.
Володя:
 Но ведь это давно было. И реабилитация…
Дед Семен
 А что толку? Душу бумажкой не прикроешь. Я-то себя простить не могу. Так и остался ломтем отрезанным  (трогает чайник). Чай-то остыл совсем, давай-ка по новой закипятим.

Конец первого акта

Акт второй
Действующие лица.
Федор Молинский – правозащитник и историк
Максим – сын его
Солдаты НКВД
Лейтенант НКВД
Заключённые
Польский консул
Латышский консул
Помощница
Официантка

Действие первое
На сцене декорации природы
На сцену выходят двое вооруженных солдат и лейтенант НКВД, конвоирующие шестерых человек. Останавливают их и выстраивают перед залом

Лейтенант НКВД:
 Здесь.

Достает сигареты, закуривает, раздает солдатам. Один из заключенных пытается сесть

Лейтенант НКВД
 Чего разлегся! Вставай!

Солдат НКВД подходит к заключённому и прикладом толкает его.

Лейтенант НКВД:
Ну что, готовы?
Солдат НКВД:
Сейчас! (заключенным) Так, давайте туда – к овражку.

Заключенные поворачиваются спиной к залу и начинают медленно идти вглубь сцены, солдаты и лейтенант взводят оружие и целятся в спины заключенных.

Лейтенант:
-По врагам трудового народа. Огонь!

Начинается стрельба, заключенные картинно падают на сцену, в это время польский и литовский консулы сбоку выходят на сцену и останавливаются у края, наблюдая за расстрелом.

Польский консул (латышскому консулу):
 До чего натурально! Действительно, наверное, так все и было.
Латышский консул:
 Да-да, нет сомнения!

Расстрел заканчивается, НКВДшники вешают оружие на плечо. Заключенные встают, начинают отряхиваться, обниматься с НКВД-шниками, фотографироваться на телефоны, на сцену выходит Федор Молинский, выбегают корреспонденты, разные люди, официантка выносит столик с бутербродами и напитками, начинаются совместные фотографии.

Федор Молинский (воодушевленно):
 Наша беда в том, что мы не знаем нашей истории. Нам столько лет врали, что мы привыкли к этой лжи, и теперь считаем ее правдой. Мы должны, наконец, узнать правду, пусть горькую, неприятную, но правду, иначе никогда не выберемся из этого темного леса…
У нас уже есть музей, пусть небольшой, но он охватывает не только этот ужасный эпизод, но и все репрессии в районе, на могиле убитых сразу был поставлен крест, а в следующем году на народные деньги будет поставлен каменный мемориал с именами всех погибших от рук сталинизма.

Выходит помощница с пачкой буклетов и начинает их раздавать

Федор Молинский:
  Вот, прошу вас, прошу вас покорнейше, господа, ознакомиться с проектом.

Гости изучают буклеты, пьют напитки, едят бутерброды и постепенно, прощаясь с  Молинским, иногда давая ему визитки, уходят со сцены. На сцене остаются только Федор Молинский и Максим. В руках у Максима небольшая папка.

Федор Молинский (воодушевленно):
 Максим, ты видел, как сегодня все здорово было! Как все слушали! Это же не местная мелочь, это, это же Европа! Серьезные люди! Погоди, а тебя разве не было? Я что-то не заметил.
Максим (с некоторым недовольством):
 Был. Был, просто там народу много, а я хотел с тобой поговорить кое о чем.
Федор Молинский:
 А в чем дело? Тебе, может, деньги нужны? Сколько?
Максим:
 Да нет, папа, я тебе тут посмотреть кое-что привез.
Федор Молинский
 А-а, ты же историк. Молодец. Ну, давай, посмотрим, чего ты нашел. –

Федор Молинский и Максим садятся к столу. Максим раскрывает папку, вынимает оттуда небольшую книжку в мягкой обложке с надписью готическим шрифтом, заложенную на середине, и кладет на стол. Молинский отворачивается и медленно теряет внешний энтузиазм.

Федор Молинский:
 И что теперь?
Максим:
 Так ты знаешь про это?
Федор Молинский (нервно):
 Да, знаю!
Максим
 И это тоже?

Максим (открывает в книге заложенное место и начинает читать вслух):

 После прорыва мы долгое время не встречали сопротивления, но у деревни Сеньково внезапно наскочили на ведущих земляные работы русских. Это были простые люди, чуть более десятка, и два солдата.
Русские солдаты попытались стрелять, но мы их почти сразу застрелили, хотя при этом тяжело пострадал ефрейтор Рильке, получивший пулю в лицо. Для нас это было досадно, люди были разгорячены и расстреляли гражданских лиц. Лейтенант Рейнхардт отправил меня с раненым ефрейтором и с докладом в штаб. Гауптман, Миллер ознакомился с докладом и расспросил меня о всех деталях. Он вызвал штурмфюрера СС, которому передал все случившееся.
Штурмфюрер немного поругал меня и всю нашу роту за излишнюю горячесть, а потом сказал:
«Сделайте побольше снимков убитых, потом захороните, желательно со священником, снимки передайте мне через лейтенанта»
Я выполнил все инструкции и через неделю увидел в местной газете статью о расстреле НКВД узников из тюрьмы с моими фотографиями.

Максим заканчивает читать и смотрит на Молинского, Молинский сидит, сутулясь и смотрит в пол.

Максим:
 Папа, так что? Ты знал об этом?
Федор Молинский:
 Знал.
Максим:
 Давно?
Федор Молинский:
 Почти сразу.
Максим:
 И почему тогда?
Федор Молинский (пожимая плечами)
 Ты не понимаешь, Максим… Сынок, просто тогда время такое было, что нельзя было отступить. Я ведь только это все раскопал, газету эту нашел… Из деревни же вообще никого не осталось, никаких свидетелей, так я и могилу их нашел. Я один все это раскрутил, подготовил, начал дальше искать, все ищу-ищу, и вдруг эта книжка дурацкая! Потянуло этого фельдфебеля на мемуары! И не брал ее никто, и тираж всего четыреста штук, а я за ней месяц охотился и раскопал! Думал, ну, найду сейчас суперфакты, прибью этих сталинистов! И вдруг такой удар!

Разводит руками

Максим:
 Папа, так что с правдой то вышло?
Федор Молинский (яростно):
 А что ты хотел, чтобы вышло? Чтобы я пошел и признался, какой я идиот? В то время!
Максим:
 А какое это было время?
Федор Молинский:
 Да меня бы из здешнего «Мемориала» пинком под зад вышибли в одну секунду! Ты хоть знаешь, сколько за присутствие на телевидении, на радио платят? Сколько нам из-за границы перечислили за все годы? Как ты в Гарвард попал?

Федор Молинский, вскакивает со стула и начинает бегать по квартире, размахивая руками.
Федор Молинский:
 Все, все мне за это дали. За ту правду мне пришлось бы с дипломом филолога работу искать. Кем? Грузчиком на рынке?! Ты маленький был, ты этого не помнишь, здесь же столько народу спилось, голодало… Даже в Москве дети на перекрестках милостыню просили. У меня жена была, мама твоя покойная и ты – ребенок.
Максим:
 Папа, двадцать лет прошло.
Федор Молинский:
 И что? Нельзя отступать! Мы отступим, они вернутся.
Максим:
 А ведь ты учил меня не по лжи жить…
Федор Молинский:
 Прекрати! Это не то. Идет война, и мы должны показать людям… 

Молинский замолкает, устало машет рукой, опирается о спинку стула.

Федор Молинский:
 Полвека они никому не нужны были, ничего про них неизвестно было. Я, я их нашел. Теперь их семьи хоть компенсацию получат.
Максим:
 И ложь о том, кем были и как погибли?
Федор Молинский (раздраженно)
 Неважно. Деньги сейчас понужней. Да и мало ли что там этот фельдфебель написал.
Максим:
 Может быть. Только я ведь историк, я прочесал немецкие архивы и нашел записи этого штурмфюрера, отчет и черновик статьи. Фотографии там тоже приложены. Вот, в папке.

Двигает папку к Молинскому, Молинский не смотрит на папку.

Федор Молинский (устало):
 Зачем тебе все это?
Максим:
 Просто приучили проверять все до конца.
Федор Молинский:
 И ты проверил. На мне…
Максим:
 Хотел помочь. Не вышло. Я еще удивлялся: почему ты эксгумацию не требуешь провести? Теперь понял.
Федор Молинский:
 Что ты понял? Ты понял, что теперь к нам никто не приедет? Каждый год толпа приезжала, снимали квартиры, сидели в ресторанах, кафе, сувениры покупали. Я умер бы, ты бы этим занялся, музей расширится. В одном музее десять человек постоянно работает, о них подумай! Я ведь не одному себе этим помог, люди вместо выпивки в музей на вечера ходит, они же про Гумилева, Шаламова, Гиппиус, Пастернака, Ахматову, Вересаева ничего не знали. Теперь что? Скажешь им, что ложь все? Они же иначе не понимают!
Максим:
 Папа, это не ларек! И не ресторан с борделем, чтобы его так, по наследству передавать. Каждый год теперь эту клоунаду с расстрелом устраивать?
Федор Молинский:
 Тебе не понравилось? А вот цивилизованным дипломатам очень приглянулось.
Максим:
 Мне показалось, что им особенно приглянулась выпивка и закуски. А этот спектакль был просто нелепым фарсом.

Молинский приглядывается к Максиму

Федор Молинский:
 А ведь ты, Максим, уже и говоришь не как русский. Выспренно, не натурально. Не поймешь ты русский народ, не нужна ему твоя правда, прибыли она не дает.
Максим:
 И что теперь, молчать мне?.

Федор Молинский встает, медленно ходит кругами, потом взмахивает руками.

Федор Молинский (кричит):
 Ну, заложи меня, как Павлик Морозов! Иди, вперед, в газеты письмо напиши на отца родного! Пусть меня расстреляют!
Максим:
 Папа, ты не хуже меня знаешь, что было с Павликом и его отцом. А если я это сделаю, то что, твоя родня меня в лесу потом зарежет?
Федор Молинский (нервно):
 Не юродствуй. И не учи меня. Сейчас поздно, я устал. Я тебе все объяснил, и ничего хорошего в твоей идее нет. Завтра ты сам это поймешь и выберешь правильное решение.

Молинский закладывает руки за спину и покачивается с пяток на носки.

Федор Молинский:
 Можешь и опубликовать все это. Будет версия, просто версия, мало ли версий? Кто-то это напечатает и забудет через неделю. Эксгумация не нужна никому, да и тревожить прах жертв никто тебе не позволит.
Да, да. Завтра решай. Иди к народу, неси свою, хм, правду, и посмотри, куда отправит тебя народ. А я устал и иду спать.
Молинский уходит со сцены, Максим остается.
Максим (зрителям)
Когда в окна несмело засветило хмурое осеннее утро, Максим встал, подошел к окну, взглянул в рваный туман, ползущий в улицы, и подумал:
«Какое утро мрачное. Как раз для расстрела».
Конец второго акта

Третий акт

Действующие лица.
Аркадий Моисеев – дворник, бородатый седой человек лет 60-ти
Григорий Фишман – эмигрант, бывший руководитель отдела на западной радиостанции. Хорошо одетый человек лет 60-ти, выглядящий на 50 лет.
Девочка – девочка лет до 15, одета по зимнему.
Директор радиостанции –одетый в дорогой костюм человек от 40 до 50 лет.
Таня - красивая женщина лет сорока

Первое действие.
На сцене зимний двор, С одного края видна часть ограды с калиткой, сугробы. В середине дворницкая, показанная изнутри. рядом – комната городской квартиры.
На сцену выходит Аркадий Моисеев в бушлате с лопатой и начинает разгребать снег, напевая.
За сценой слышен звук подъезжающей машины, хлопнувшей двери, уезжающей машины.
На сцену выходит Григорий Фишман, потирая руки и нахохлившись. Подходит к ограде и останавливается, глядя на Моисеева сзади.

Григорий Фишман (несмело):
 Эй… Эй, милейший!

Аркадий Моисеев перестает грести, но не оборачивается.

Григорий Фишман:
 Милейший, здесь Аркадий Моисеев живет?
Аркадий Моисеев:
 Нета, начальника, никаго не знама. Аркадия нета. Уехаль, уехаль, давно уехаль.

Григорий Фишман вздыхает, поворачивается и собирается уходить. Из глубины сцены выбегает девочка и пробегает мимо Аркадия Моисеева.

Девочка:
 Здрасьте, Аркадий Маркович!

Григорий Фишман, вскрикивает, оборачивается, идет назад, приглядываясь к дворнику.

Григорий Фишман (возмущенно):
 Аркаша, хватит кривляться, я тебя узнал!

Аркадий Моисеев поворачивается к Фишману, опирается на лопату.

Аркадий Моисеев:
 Ну, узнал, посмотрел, теперь вали отсюда!

Фишман проходит через калитку, идет к Моисееву. Тот берётся за лопату.

Аркадий Моисеев
 Может, Гриша, тебе ускорение лопатой придать? Это можно.
Григорий Фишман (примирительно):
 Да ладно, Аркадий, четверть века не виделись, пойдем к тебе, чего на морозе торчать?
Аркадий Моисеев:
 Всю жизнь бы тебя, гада, не видеть. Может и не пришлось бы здесь торчать. А мне еще вон сколько разгребать, аль поможешь? Согреешься заодно. А то: «Милейший!».

Аркадий Моисеев разворачивается и идет к дворницкой, Фишман идет за ним.

Аркадий Моисеев:
Может, ты уже титул себе там прикупил? И мне тебе в пояс кланяться надо? Граф Фишман.

Оба входят в дворницкую.

Аркадий Моисеев (с поклоном):
 Заходите, ваше сиятельство! Наша опочивальня, трапезная, курительная, кабинет, гардеробная.

Фишман проходит в дворницкую, оглядывается, присматривается к книгам. Моисеев снимает бушлат, вешает на вешалку, садится на диван.

Аркадий Моисеев:
 Ну, Гриша, и чего же тебе надо? Чего ты в нашу глухомань приехал?

Григорий Фишман садится в кресло.

Григорий Фишман:
 Аркадий, я не понимаю, почему ты так на меня злишься, ведь я на тебя в КГБ не настучал, наоборот, я сделал все, чтобы сделать тебя всемирно известным писателем.

Аркадий Моисеев вскакивает с дивана, взмахивает руками.

Аркадий Моисеев (возмущенно):
 Чего! Ты не настучал! Уж лучше бы настучал, меньше проблем было бы! Ты мало того, что свалил на Запад во время конференции, за что меня просто вызывали и расспрашивали, так потом еще сижу я в библиотеке, пишу диссертацию про средневековые рукописи, и тут меня в партком зовут, а там комсорг, парторг, ректор и чин из Комитета с магнитофоном. Морды у всех, как на похоронах. «Присаживайтесь», говорят. Комитетчик магнитофон врубает, а там – поди ж ты! Какой-то придурок заунывным голосом говорит: «Сегодня мы читаем главы из романа запрещенного в СССР писателя Аркадия Марковича Моисеева». И начинает под музыку стонать то, что я в безмозглой юности писал, да сжечь забыл. Тут-то я и вспомнил, кто мою тетрадочку брал, да кто за границу смотал. Ты, ты это был, Гриша!
Григорий Фишман:
 Ну ладно, но ты ведь писателем стал знаменитым…
Аркадий Моисеев:
 Писателем? Дворником я стал! У меня пять публикаций было, пять! Монографии, я сам уже должен был в ГДР ехать манускрипты изучать, а тут ректор спрашивает меня: «Аркадий, мы что, вправду вас так запрещаем, что вы на «голоса» подались?». И накрылись все эти рукописи! Спасибо, тебе, Гришаня! И покатился я из Москвы, где и так неродной был. Хоть здесь остановился. Так что, удружил ты мне знатно!
Григорий Фишман:
 Ну, Аркаша, ты же знаешь, рукописи не горят.
Аркадий Моисеев
Как был ты, Гриша, пузырь цитатами набитый, так и остался. Ничего своего. Маркса с Энгельсом цитировал, теперь вот Булгакова. Горят, Гриша, еще как горят, и авторов на них сжигают.
Ладно, приехал зачем? Может, гонорар за роман привез?
Григорий Фишман (разводя руками):
 Ну, Аркаша, какой гонорар, подумай сам…
Аркадий Моисеев:
 Как какой? Триста страниц моих читали, неделю на весь Союз, а теперь выходит задарма! Не-е, давай на них в суд подадим, ты ведь юрист вроде был. Скажем: публикация без разрешения, моральный ущерб. Я с тобой компенсацией поделюсь.

Фишман тяжело вздыхает и качает головой. Аркадий садится на диван.

Аркадий Моисеев (заинтересованно):
 Да, а чего тебя на твоем радио больше не слыхать? То прямо едва ли не каждый день Фишман да Фишман, и вдруг раз, и как отрезало.
Григорий Фишман (деланно спокойно, улыбаясь):
 Знаешь, Аркадий, я на радио решил больше не работать. Устал от всего этого, отдохну, займусь чем-нибудь другим. Вот, покатаюсь по миру пока, друзей повидаю…
Аркадий Моисеев (смеясь):
Вышибли, значит! Выперли к черту! Давай к нам, я за тебя попрошу. На крышу вряд ли пойдешь, но понизу еще сможешь. Лопатой, метлой, песочек разбросать.

Григорий Фишман встает, подходит к залу.

Григорий Фишман (зрителям):
 Самое обидное, что он был прав. Когда Григорий был Грэгом Фишманом, руководителем отдела России, Украины и Белоруссии, он знал, что у жены его начальника есть  брат, что брат этот работает в группе формирования программы и распределения студий. Но ничего плохого это не предвещало.

Второе действие

Григорий Фишман снимает пальто и шляпу, вешает на вешалку дворницкой и выходит к залу. На сцену выходит Директор радиостанции с бумагой в руке, подходит к Фишману.

Директор (протягивая бумагу Фишману):
 Грэг, вы же подписали эту бумагу?
Григорий Фишман:
 Да, Хью, программу утверждал я. (возвращает бумагу Директору)
Директор:
 Как же вышло, что Эмма Крамер должна была выступать в той же студии, что и (произносит медленно, с акцентом, глядя в бумагу) Мыкола Мартынюк?
Григорий Фишман:
 Программу формировал не я, Мартынюк – гражданин США, он подготовил интересную передачу на украинскую тему и я не видел ничего страшного…

Директор прерывает его жестом.

Директор:
 Вы должны были знать его биографию. Эмма Крамер должна была выступить с передачей о притеснениях евреев во время борьбы с космополитизмом. Мартынюк был принят правительством США, оно закрыло глаза, на некоторые моменты его биографии, но вам, как начальнику отдела, надо было эти моменты знать.

Фишман морщится и смотрит в  сторону.

Директор
 Мартынюк, конечно, как и Эмма, боролся против диктатуры коммунистов, но во время Второй Мировой Войны  он иногда убивал и евреев, и он убил всю семью Эммы у нее на глазах.
Вы понимаете, что ей было очень, очень неприятно встретить здесь, где мы на весь мир проповедуем демократию, убийцу всех ее родных.
Григорий Фишман (в сторону):
 Тебе бы сейчас на трибуну.
Директор:
 Теперь, когда она в реанимации, когда жизнь ее под угрозой, ее родственники, друзья и соратники требуют наказать виновных. Из-за вашей, вашей, Грэг, халатности и Мартынюк оказался перед лицом смерти. Кто поручится за то, что евреи не захотят убить его, гражданина США!
Теперь можно решить все это разве что вашим увольнением.

Директор уходит со сцены. Фишман возвращается в дворницкую, одевает пальто и шляпу и садится на кресло.

Третье действие

Аркадий Моисеев:
 Давай ты мемуар накатаешь! Издадим здесь.
Григорий Фишман:
 Аркадий, те, кто такие мемуары пишут, долго не живут.
Аркадий Моисеев:
 А чего так? У вас же там свобода слова?
Григорий Фишман:
 Свобода, Аркаша, должна защищаться.
Аркадий Моисеев
 А ты-то, поди, и бумажку подписал о неразглашении. Ну что, Гриша, подписал? Давай, колись.
Григорий Фишман:
 Аркаша, я ведь действительно сделал тебя известным.
Аркадий Моисеев:
 Кому известным то, кому? Попробуй меня в энциклопедии поищи, ни хрена не найдешь!
Григорий Фишман (вынимая из внутреннего кармана бутылку):
 Ну давай помиримся, вот, за примирение выпьем.
Аркадий Моисеев:
 О, да ты и мерзавчика притаранил! Только третьего не хватает. Ну-ка, что там у тебя? «Камю»! Не пожалел ты для нашей дружбы, смотрю, в местном магазине брал. Не, Гриша, лучше побереги здоровье, а то помрешь ненароком, а мне тебя хоронить. Мало ли, что местные туда понамешали. Успокойся, я и так бы с тобой пить не стал, у меня свидание с дамой.
Григорий Фишман (заинтересованно):
 Вот как!
Аркадий Моисеев:
 А чего ты хотел? Я все же дворник, а не монах.
Григорий Фишман:
 Ты мне чего, и чаю не нальешь? Может, в гостиницу ко мне заглянешь с девушкой своей?
Аркадий Моисеев:
 Знаешь, Гриша, я лучше с девушкой один посижу.
Григорий Фишман:
 Аркадий, а ты больше ничего, ну, не пишешь?
Аркадий Моисеев (осторожно):
 Зачем? Да и кто тут печатать будет?
Григорий Фишман:
 Ну, ты же знаешь: «можешь не писать, не пиши».
Аркадий Моисеев:
 Ну, считай, что я могу. (после паузы) А тебе зачем?
Григорий Фишман (намекающе):
 Да понимаешь, Аркадий, можно было бы посмотреть, что там у тебя… Вдруг сошло бы для публикации…
Аркадий Моисеев (возмущенно):
 Это что, чтоб ты снова моими трудами наверх пролез? Может, тебе и на заказ чего накатать?
Григорий Фишман:
 Да с чего ты взял? Ты же мне друг.
Аркадий Моисеев (решительно):
 А ты мне нет!

В окно дворницкой стучат, слышен крик:
Аркадий, песком посыпьте, гололед кругом!

Аркадий Моисеев быстро одевает бушлат, хватает совок и выбегает из дворницкой.
Григорий Фишман быстро просматривает ящики стола, смотрит за книгами, под сиденьем дивана, под креслом, потом быстро садится в кресло и принимает спокойный вид.
Аркадий Моисеев входит в дворницкую, ставит совок в угол, снимает бушлат.

Аркадий Моисеев:
 Ну что, иностранец, насмотрелся? Доволен? Так вот тут и живем. Хочешь, оставайся, не хочешь, катись.
Григорий Фишман (вставая и застегивая пальто):
 Я, пожалуй, поеду, Аркадий. Жаль, что ты все еще не можешь меня простить,
Аркадий Моисеев:
 Давай, попробуй еще лет через двадцать пять.

Григорий Фишман выходит из дворницкой, проходит через калитку и уходит со сцены.

Четвертое действие

Аркадий Моисеев в дворницкой переодевается в костюм, причесывается и проходит к квартире, звонит в нее.
На цену в квартиру входит Таня, открывает дверь квартиры, впускает Аркадия.

Таня:
 Аркадий, здравствуйте, я вас заждалась уже, давайте начнем.
Аркадий Моисеев:
 Да, давайте, Таня, пока мысль не потерялась.

Таня и Аркадий проходят в комнату, Аркадий садится на диван, Таня за столик с ноутбуком.

Аркадий Моисеев:
«…Из белого снега вырастали белые колонны дыма, подпиравшие синий купол неба, и тишина была спутником моим…».
КОНЕЦ