Шаг

Был майский вечер — самое начало того самого беззаботного периода жизни… Осталось только сдать ЕГЭ и все. Ксюша сидела дома в своей комнате на подоконнике и тихо плакала. Ее на днях бросил парень ради той, которая более раскрепощенная, которая более доступная. Короче, ради той, которая без проблем дает. Весь ли мир рухнул у нее в тот момент, сложно было сказать. Мать с отцом на кухне опять ругались, отец пришел домой снова поддатый. Чертов однообразный водоворот. Рутина. Повседневность. Недожизнь. А ведь она только началась. И вот он – удар. Наверное, первый из многих, но, может быть, и последний.

Она думала, напряженно думала. Все, не все, но многие в такие моменты, да и в такие года, задумывались о том же самом, что и Ксюша. Она перебирала воспоминания в своей милой белокурой голове, вспоминала фильмы с определенными сюжетами, рассказы немногочисленных друзей. «Страшно. Но продолжать — еще страшнее. Значит, все. Решено».

Что там делают перед этим? Записка, алкоголь, прощание с друзьями в сети, манифест… Да нет, манифест – это слишком. Самое главное, нужно отдать все Олины шмотки, которые она у нее взяла потаскать. Лучшая и единственная подруга, которая ее всегда выручала и поддерживала. Спасибо, Оля.

Стол, простой лист бумаги, ручка. «Прощайте, мама и папа. В своей смерти прошу никого не винить. Жизнь — говно, люди — говно, ну, вы и сами все знаете. Простите меня, дуру. Я больше не могу, я сдалась».

Записка была положена под клавиатуру, чуть виднелся ее нижний край. Олины вещи собраны в пакет, предварительно аккуратно сложены. Из копилки девушка взяла все деньги, которые там лежали, — это примерно тысяча бумажными и мелочи рублей сто (вдруг пригодится). Телефон полностью заряжен. Повербанк тоже. На шее повисли наушники, которые ей подарила Оля и с которыми Ксюша буквально не расставалась нигде. Повербанк — в рюкзак, теплая кофта с капюшоном — в рюкзак, ватные диски, лосьон, ее любимый блеск для губ, который подарил ей этот козел. Выдох. Что еще? Она пошла на кухню и попросила маму отрезать ломтиками сыра и колбасы.
— Куда?
— Да мы с девчонками на свое место, на заброшку, страшные истории травить, — обманула маму Ксюша. — Буду поздно.
— Кофту взяла?
— Да, мам, взяла.

И вот она уже стоит у магазина, где ее с друзьями знают давно и, несмотря на возраст, продают алкашку и сигареты. Привычный колокольчик глухо звякнул. За прилавком, как всегда, сидел дядя Женя — тот самый, что всегда ворчал, но никогда не прогонял их, подростков, от лавочки у магазина. Продавали алкоголь и сигареты, чтобы никто не видел, в тихушку. Магазин был из последних ИПшных на районе — все эти сети всё съели, а людям выживать как-то надо. Вот и продавали всем подряд. На несколько мгновений девушка обратила внимание на играющих неподалеку детей. Счастливые, блин, везет. Так, что брать? Водяра — слишком жестко, вино — ну, такое себе, конина — фе. Наверное, возьму по стандарту: «Эссы» и лимонный «Гараж». Не лишними будут и пара пачек лучшего, что могло придумать человечество, – кириешки со вкусом ветчины и сыра. Хотя популярными они были очень давно и любят их в основном миллениалы, Ксюше они вкатывали. Она заранее вытащила кофту из рюкзака и повязала ее на поясе. Сладкого, может, чего еще взять? Шоколадку возьму и зефирных глаз на кассе, ммм, вкуснота.

— Ксю, что-то видок у тебя потерянный, — хрипло бросил продавец, не отрываясь от телефона. — Экзамены достали?
— Что-то вроде того, — пробормотала она, хватая с полки две бутылки «Гаража» и две бутылки «Эссы» в другую руку.

Она поставила бутылки на прилавок, добавила кириешки, шоколадку и те самые «глаза». Дядя Женя взвесил всё взглядом, потом посмотрел на её рюкзак, на кофту на поясе, на наушники на шее. Его взгляд задержался на её лице — не на макияже, а на глазах. Он что-то понял. Молча пробил товар. Ксюша полезла за деньгами. Он взял их, но не убрал их сразу. Помолчал. Потом негромко, так, чтобы не слышали другие покупатели, спросил:
— С Олей, что ли, на заброшку?
— Ну, типа того, ага, — ответила Ксюша.
— Смотрите там осторожнее, — добавил он.

Она кивнула, складывая все купленное в рюкзак.

Заброшенный завод был её убежищем с седьмого класса. Место силы, как они с Олей шутили. Сегодня оно выглядело иначе — не таинственным и свободным, а холодным и безразличным.

Ксюша тяжело несла пакет с Олиными вещами. Каждый шаг от магазина к знакомой пятиэтажке давался с усилием, будто она тащила не одежду, а груз своего решения. Она хотела сделать это правильно — вернуть всё, что брала, очистить за собой пространство. Чтобы потом не было мучительно стыдно за не отданную кофту, свитер и «порванные» джинсы с потертостями…

Ксюша дзынькнула в звонок. Чуть спустя дверь открыла ее подруга.
— О, привет. Ты что, собралась куда-то? — спросила Оля, пропуская её.
— Да вот... принесла твоё. Всё, что брала. А то вдруг тебе срочно понадобится, — Ксюша поставила пакет на стул, избегая встретиться взглядом.
— Ты что, совсем? Мы же договаривались — отдашь, когда захочешь! — Оля нахмурилась. Она подошла ближе, пытаясь поймать взгляд подруги. — Ксю, слушай, ты как? После всего, с этим козлом... Я же звонила, писала.
— Пойдет, — сухо ответила Ксюша, добавив: — Ладно, давай, я пошла, человечек один ждет.
— Пон, давай.

Оля смотрела на неё с нескрываемым сомнением. Она знала Ксюшу как себя. «Что-то с ней не так, переживает, наверное. Успокоится». Она взяла подругу за руку и сказала:
— Забей на этого козла, лучше встретишь.

Ксюша вышла на улицу. Вечерний воздух показался ей ледяным после тепла Олиной руки. За спиной оставался свет окна, лучший человек на свете и горький, необходимый обман. Впереди — темнота, ведущая к заводу, и её решение, которое теперь казалось ещё тяжелее. Она зашагала быстрее, унося с собой страшную, невыносимую тяжесть прощания, которое никто, кроме неё, пока не заметил.

Воздух был уже по-настоящему вечерним, майским. Этот контраст — между только что покинутой уютной квартирой с запахом чая и этой безразличной прохладой — казался Ксюше символичным. Она шла быстро, почти бежала, будто боялась, что решимость растает, как только она остановится.

Они нашли эту плитку случайно — большую, сколотую по краю, но чистую, почти белую. Притащили её вдвоём, как драгоценность, в угол бывшей проходной. Она стала их «столом». На неё ставили банки с колой, пиво, закусон, рисовали маркерами дурацкие рисунки, которые потом со смехом оттирали. Под плитку Оля когда-то подсунула жёлтый осенний лист «для красоты». Теперь он был невидим, придавлен тяжестью времени и решений, но он там был. Это место пахло не ржавчиной, а их смехом, секретами и мандаринами, которые они ели прошлой зимой, отогревая руки дыханием. Оно хранило эхо фразы «а помнишь?..», которая сейчас резанула бы тишину острее любого стекла.

Ксюша села на холодный пол, прислонившись спиной к бетонной стене. Включила фонарик телефона и поставила его рядом, чтобы свет падал на импровизированный «стол».
Она открыла бутылку «Гаража». Сделала первый глоток — горько-сладкая жидкость обожгла горло. Затем открыла пачку кириешек. Хруст разнёсся эхом по пустой проходной. Она ела механически, чувствуя лишь солёный привкус искусственной ветчины и жирноватую пыль на пальцах. Пиво не веселило, кириешки не радовали. Она просто выполняла действия: глоток, хруст, глоток. Свет фонарика выхватывал из темноты лишь её руки и два этих предмета — бутылку и пачку. Всё остальное тонуло в непроглядной, принимающей тишине.

Первую бутылку «Гаража» Ксюша осушила почти не отрываясь, большими жгучими глотками. Пустота внутри не заполнялась — лишь притуплялись острые углы. Она сидела в полной прострации, уставившись в темноту за кругом света от телефона, не видя и не слыша ничего вокруг.

Когда на дне остались только капли, а в ушах зашумело, ход мыслей, наконец, сдвинулся с мёртвой точки. Сквозь алкогольный туман медленно, но неотвратимо начали всплывать обрывки, вопросы, лица. Она начала думать. Не о конце, а о той самой жизни, которая привела её сюда.

Ксюша пила и думала.
Про маму-медсестру, которая целыми днями спасала чужих, а дома растворялась в усталости и ссорах.
Про отца, от которого теперь пахло только водкой и злобой. Он исчезал на глазах.
Про Олю, единственную, кто верил в неё просто так, которую она сегодня предала своей ложью.
Про него, который бросил её со словами «ты слишком сложная». И этим словом «сложная» отменил всё её «я».
И она сидела среди этих воспоминаний и фактов, с горечью во рту, понимая, что даже её трагедия — не уникальна, а словно собрана из чужих штампов.

«Вся эта движуха — полная по*бень, — тупо думала она, смотря на свои руки. — Учись, сдавай ЕГЭ, поступай. А потом — работа, как у мамы. Или бухай, как папа. Или нахер кому-то нужна не будешь, как я ему. И на*уй весь этот цирк? Чтобы что? Чтобы в конце просто сдохнуть? Так можно же сразу».

Встав на ноги, Ксюша покачнулась. Мир наклонился. Последнюю бутылку она зажала в руке. Ноги сами понесли её, спотыкаясь о кирпичи и арматуру.

Дорога к девятиэтажке плыла перед глазами. Ноги были ватными, асфальт под ними то уплывал, то резко поднимался. Она шла, уставившись в свою тень, растянутую под уличным фонарём — длинную, нелепую, качающуюся. В ушах стоял шум, в котором тонули звуки редких машин и далёкий смех местной гопоты.

Дверь подъезда была тяжёлой, старой и стрёмной. Ксюша упёрлась лбом в холодный металл двери, чтобы мир перестал плыть.

Пальцы сами нашли знакомые кнопки. Она не читала цифры и буквы — её руки помнили все на мышечном уровне. B... 2... 5... B... 7... 4... 5... 6. Каждое нажатие сопровождалось коротким писком. В тишине подъезда эти звуки казались оглушительно громкими, как будто она набирала код от самой своей жизни, а не от чужого подъезда.

Последняя цифра. Пауза. Резкий, сухой щелчок замка прозвучал, как выстрел. Всё. Путь открыт.

Она вызвала лифт, доехала до девятого этажа и по узкой лестнице поднялась на крышу.

Она допила последнюю бутылку у края крыши и швырнула её в темноту. Потом сняла рюкзак, достала оттуда шоколадку, отломила кусок. Сладкий вкус странно контрастировал с горечью во рту.
«Зря я родилась», — ясно и холодно подумала она, жуя. Потом вытряхнула все содержимое на крышу и с злостью, со всей силы выкинула рюкзак подальше от себя, вниз... "За*бало"

Она шагнула вперёд. Ветер свистнул в ушах, асфальт рванулся навстречу. И в эту секунду, в диком вихре падения, перед ней не картинки пронеслись, а одно сплошное, оглушительное чувство — жажды. Жажды того самого утра, когда мама на кухне еще не выгоревшая и молодая, а папа не так сильно бухал. Жажды смеха Оли. Жажды даже этой боли, потому что это было её. И тело сжалось в ужасе.

Ксюша вздрогнула и открыла глаза. Тёмная комната. Потолок. Сжатая в кулаки простынь. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Сон. Это был сон.

Она сделала глубокий, срывающийся вдох и тихо, но очень чётко сказала в темноту:
— Я не хочу умирать.