Меж Стиксом и Невою

Конец географии. Спуск в гранит.
Запрет на солнце. Переход в иное
измерение, где секунды — годы,
где тени движутся навстречу теням,
не замечая взаимной прозрачности.
Эскалатор — Лета. Монетка в щели —
обол Харону. Турникет... касанье
холодной стали, пропуск в преисподнюю.

Здесь время — поезд. Остановки — вехи
небытия. В тоннеле — темнота,
что гуще крови, древнее фараонов.
И под землей, как под кожей веков,
дрожит рельс, мерный, как пульс столетий,
везет сквозь камень, сквозь сырую вечность
вагоны, полные немых вопросов.

А смена лиц в окне — что смена масок
на тризне. И у каждой — свой Эреб,
своя подземная Тоскана, скрытая
под кожухом часов, под слоем пыли.
И кажется порой, что этот поезд
не повернет на «Спортивную» или «Парк»,
а пронесет сквозь пласт земного шара,
где нет названий, нет нужды в билете.

Лишь свод над нами, влажный и тяжелый,
как мысль о Боге, что ушла в отпуск.
Лишь тени теней на платформах. Лишь голоса,
что шепчут станции, как имена усопших:
«Охотный Ряд», «Библиотека», «Боровицкая»…
И в свисте дверей— предсмертный хрип Пенелопы,
и в скрежете колеи— судьбы грамматика.

А мы плывем. А мы — уже не мыши,
не граждане, не личности — а просто
частицы в потоке, что несет к устью,
где свет в конце тоннеля— только щель,
лазейка в день, который повторится
завтра, и вновь спуск в сырую глотку,
и снова вздох: «Не выйти на Арбатской».

Так и живем — меж Стиксом и Невою,
причастные к подземному теченью,
где каждый рейс— паром через Лету,
где каждый, выходя, теряет что-то,
как будто монетку, или перчатку,
или душу— на мокрых плитах перрона,
чтобы Харон, стряхнув с ладони окурок,
сказал: «Следующий». И двери сомкнутся...