К живописи. Адам Нарушевич

ПРЕДИСЛОВИЕ

Адам Станислав Нарушевич (1733–1796) — польский поэт эпохи Просвещения, историк, епископ, член ордена иезуитов. Один из создателей современной польской историографии и реформатор польского стихосложения. Придворный поэт короля Станислава Августа Понятовского, автор торжественных од, сатир и исторических трудов.

Ода «Do malarstwa» (К живописи, 1773) написана в честь художников Марчелло Баччарелли и Андре Ле Бран, работавших над росписью Королевского замка в Варшаве. Это программное произведение польского классицизма, воплощающее античный принцип «ut pictura poesis» (поэзия подобна живописи). Нарушевич развивает идеи Горация и Лессинга о родстве искусств, используя барочную пышность образов и польский 13-сложный силлабический стих с парной рифмовкой.

Перевод выполнен русским 6-стопным ямбом (александрийским стихом) с парной рифмовкой, что максимально приближает звучание к оригиналу. Сохранены все мифологические отсылки, цветовая символика страстей и торжественный стиль оды XVIII века.

---

Поэтический перевод выполнил Даниил Лазько с польского языка на русский язык:

 К ЖИВОПИСИ
(Ода Адама Нарушевича, 1773)

Сестра любезная! Мы — дщери матери единой,
Рождённые на свет богиней Мнемозиной.
Нам общий дар вручён, и жребий нам таков:
Ты — песнопение, лишённое лишь слов,
Я — живопись, и дар витийства я имею,
Но лгать одним путём с тобою я умею.

Коль скоро предо мной сокровища открыты,
Что в храме у тебя завесою сокрыты,
Где кисть твоя, огнём божественным горя,
Рождает целый мир, как новая заря;
Где ты, искусством став Дедалу подражать,
Тщишься дела Творца и тварей умножать,
И, сны животворя, пленяешь наше око, —
Откинь златой покров, что спрятан так глубоко!
И на безгласную мою, склонясь, цитару
Изволь лишь уронить сих соков капель пару,
Дабы, напитаны живительной росою,
Воспряли струны в ней, звеня своей красою.

Когда садишься ты за стан свой чудотворный,
В одежде, звёздами расшитой и узорной,
Крылатый Гений твой с Природой, столь живой,
Блистает пламенем над мудрой головой,
Направя быстрый строй руки твоей искусной.
Иль ты в чертах едва, намёткой безыскусной,
Выводишь на доске души начальный след;
Иль, плотью обрастя, является предмет,
И ткань, оживлена под пальцем животворным,
Готова краски брать в смирении покорном,
Где из бесформенных и грубых элементов
Встаёт живая страсть и стройность монументов.

Тогда, в оперенье из радуг и лучей,
Взмывает в вышину, не ведая ключей,
Воображение в полёте дерзновенном.
Четверицу стихий в течении мгновенном —
С земли, огня, небес и бездны водяной —
Несёт к стопам своей владычицы иной.

По мановению — в границах полотна
Сжимает океан бездонна глубина;
Сверкают зарева, и с горней вышины
Нисходят, кистью здесь твоей воплощены.
Земля на лоскутке являет чудеса:
Огонь здесь не палит, не жгут огнём леса,
Громады городов падут и вновь восстанут,
Полки из меди в бой идти не перестанут,
На гибель братскую неся свои сердца;
Других же ярость мчит в подземный мрак конца.
Всё, что изобретёт пытливый ум людской,
Не вяжешь ты узлом небрежною рукой,
Но разуму даёшь на выбор, мудро, строго,
Ступая лишь вослед, где Естества дорога.

Напрасно Время бег неудержимый мчит
И в гнилостных ларцах минувшее таит;
Оно гнетёт — а ты, из пасти вырывая,
Век, что лежал в гробу, зовёшь, не умолкая.
Ты души из цепей забвенья вызволяешь
И, Року вопреки, монархов воскрешаешь.
В чертогах, где живёт Наследник Станислава,
Им не страшна могил холодная расправа.

И днесь не умирать от бега многих лет
Дана судьба Есфирь. Сквозь времени навет,
Пред грозным Асвером, чей взор разит, как гром,
Пронзённая твоим, художник, мастерством,
На нянек опершись, бледна и смущена,
К ногам Владыки здесь падает она;
И страх сменил в лице, где розы пламенели,
Румянец на нарцисс, что молока белее.

Как полевой цветок, под лезвием косы,
Сражённый, падает на влажный перл росы:
Хоть ясный взор смежил, хранит очарованье,
Пока краса не сгинет в горьком увяданье;
Но до тех пор, пока цвет смерти не настал,
Велит любить себя, кто б мимо ни шагал.

Зачем, о Прометей, безумный и небрежный,
Украл ты горний огнь надеждою мятежной?
Зачем, чтоб оживить ничтожный ком земли,
Дерзнул касаться сфер, что светятся вдали?
Не тронь колес лучей! На сей земле, мы зрим,
Искусство рук творит, что подданно лишь им.
Сегодня небеса златой свой свод откроют,
Коль Марто повелит, иль Бачарелли строит.

Им Утро из ладонь роняет фосфор белый,
Им льётся пурпур зорь, румяный и несмелый;
Лазурью чистою небесный свод глядит,
И радуга в цветах смарагдовых горит.
Здесь Цинтия лиёт серебряные воды,
А Фебовы лучи — металл златой природы;
А Ночь, на влажных крыльях рея в тишине,
Спешит с тенями, чтобы в этой глубине,
Служа для живости, заставить быстрым скаком
Играть цвета пред восхищённым зраком.

Здесь Грации стоят, сплетя венки цветов,
В одеждах, что легки, не зная поясов,
Храня сосуды с тем живительным питьём,
Что возвращает жизнь, борясь с небытиём,
И, мёртвым лицам вновь дыхание даря,
Смеются над могилой, вечностью горя.

О, счастлива Искусства власть благая!
Ты правишь страстью, душ не убивая.
Кровавый Гнев, Любовь, и Ревность в синей мгле,
И Зависть, Алчность, что так смугла на челе,
Злость золотая, Хитрость черна, Обжорство —
В ларцах истёртые лежат смиренно, просто,
И не являют нам своих последствий злых,
Покуда кисть твоя не воскрешает их
На безобидный холст, где Марс, во гневе яром,
Разит лишь призрачным, начертанным ударом.

Юнона гордая являет строгий вид,
Венера же сердцам богов и нас грозит,
Лишь взором поведёт лазурным и прелестным —
Пронзает нас копьём, сокрытым, но известным.

Природа смотрит вдаль, полна немым почтеньем:
Как смеет смертный муж с таким дерзновеньем
Творить миры? Стыдясь и гневаясь порой,
Что мир, который ей подвластен, как родной,
Вмещён в доске простой! И Время, злобясь, тает,
Что власть его хитро художник отнимает,
И, козни учинив, смиряет бег лихой,
И крылья быстрые стрижёт ему сполна.

Сам Гений кличет к вам, триумфом упоенный,
И, взяв из рук Харит дар вешний и бесценный,
Венчает лаврами, как дар для нас земной,
Чела достойные — средь первых под луной —
Тебя, мой Марто, и тебя, мой Бачарелли!

За труд, что на века печатью утверждён,
Которым царский дом так дивно украшён!
И если скромный лик певца, в углу дворца,
Нашёл приют у ног Монарха и Отца —
С немой картины той благодарность дышит,
И хоть уста молчат, но чуткий слух услышит:
Не отверзая уст, в безмолвии застыв,
Он, кажется, поёт рифмованный мотив!

1773, VII, 404 — 414.
---

ПРИМЕЧАНИЯ

Строка 2. Мнемозина — в греческой мифологии богиня памяти, мать девяти муз от Зевса. Покровительница памяти, истории и всех искусств. В классицистической традиции — символ вдохновения поэтов и художников.

Строка 6. «Способ лжи» — перевод польского «klamiemy sposobie». Отсылка к аристотелевской концепции мимесиса (подражания): искусство создает иллюзию реальности, «обманывая» зрителя ради высшей правды.

Строка 11. Дедал — легендарный афинский зодчий и скульптор, создавший статуи, казавшиеся живыми (по мифу, их приходилось приковывать цепями). Символ художника-демиурга.

Строки 19–20. Крылатый Гений — олицетворение творческого вдохновения. Изображался с крыльями и пламенем над головой (как пишет сам Нарушевич в примечании к оде: «Гений изображается с крыльями и пламенем, исходящим из чела»).

Строка 25. Направя — деепричастие от глагола «направить», употреблявшееся в поэзии XVIII века (Ломоносов, Державин). Здесь: направляя, управляя движением руки.

Строка 33. Четверица стихий — четыре первоэлемента античной натурфилософии: земля, вода, воздух, огонь.

Строки 57–64. Отсылка к библейской Книге Есфири (глава 5): царица Есфирь в смертельном страхе падает в обморок перед царем Артаксерксом (в еврейской традиции — Асвер, Ахашверош), умоляя спасти евреев от истребления. Нарушевич описывает картину Баччарелли, висевшую в покоях короля Станислава Августа.

Строка 64. Нарцисс — здесь не мифологический юноша, а бледно-белый цветок (нарцисс поэтический), символ смертельной бледности и хрупкой красоты в барочной эмблематике.

Строка 73. Прометей — титан, укравший огонь с Олимпа для людей и научивший их ремеслам. Символ дерзновенного творца, бросающего вызов богам.

Строки 83–90. Мифологическая палитра света и цвета:
— Утро (в римской мифологии Аврора) роняет белый фосфор — утреннюю росу;
— Цинтия (эпитет богини Дианы, она же Артемида) — богиня Луны, дарящая серебряный свет;
— Феб (эпитет Аполлона) — бог Солнца, источник золотых лучей;
— Ночь приносит тени для создания светотеневого контраста.

Строка 93. Грации — три богини изящества и красоты (в греческой традиции — Хариты). Согласно античной иконографии, изображались в свободных одеждах без поясов, что символизировало непринужденность истинной красоты. Нарушевич пишет в примечании: «Грации не должны быть стеснены; потому поэты изображают их в свободных одеждах, не стянутых поясами».

Строки 99–101. Восемь аллегорий пороков с цветовой символикой барочной эмблематики:
1. Кровавый Гнев (красный цвет ярости)
2. Ревность в синей мгле (синий — цвет яда и зависти)
3. Бледная Любовь (бледность болезненной страсти)
4. Зависть (повтор, но как отдельная аллегория)
5. Алчность смуглая (темный цвет корыстолюбия)
6. Злость золотая (цвет металла, богатства)
7. Хитрость черна (цвет обмана и коварства)
8. Обжорство (ненасытность чревоугодия)

Все пороки «истерты в ларцах» — это краски на палитре художника. Они безвредны, пока кисть не оживит их на холсте.

Строка 110. Марс — римский бог войны. На картине он «разит призрачным ударом», то есть изображенная битва безопасна для зрителя — это иллюзия искусства.

Строки 111–114. Юнона (царица богов, символ гордости) и Венера (богиня любви, символ чувственности) — персонификации человеческих страстей, укрощенных искусством.

Строки 127–128. Марто и Бачарелли — Андре Ле Бран (прозвище Марто, что значит «Молот») и Марчелло Баччарелли, придворные художники короля Станислава Августа, руководившие росписью Королевского замка в Варшаве. Нарушевич пишет в примечании: «Баччарелли и Марто не только сами украшают нашу страну прекрасными творениями живописи, но и по воле Его Королевского Величества и на его средства обучают искусству согласных учеников — природных поляков».

Строка 132. «Рифмованный мотив» — автоирония поэта: его портрет, висящий на стене дворца, «поет» ту самую оду, которую мы читаем. Замыкание круга: поэт воспевает живопись, а живопись увековечивает поэта.

---

СЛОВАРЬ УСТАРЕВШИХ И РЕДКИХ СЛОВ

Витийство — красноречие, ораторское искусство (церковнославянское слово «вития» — оратор, вещатель).

Дщери — дочери (устаревшая высокая форма).

Днесь — ныне, сегодня (церковнославянизм).

Направя — направляя, управляя (устаревшее деепричастие).

Вослед — вслед, следом (устаревшее наречие).

Зрак — взор, зрение (церковнославянизм).

Смарагд — изумруд (из греческого языка через старославянский).

Перл — жемчужина (заимствование из латыни).

Животворный — дающий жизнь, оживляющий (церковнославянизм).

Сполна — полностью, целиком, без остатка (устаревшее наречие, употреблялось Державиным и Ломоносовым).

Гнилостный — гнилой, разрушающийся, ветхий (устаревшее прилагательное).

Вешний — весенний (поэтический архаизм).

Лихой — быстрый, стремительный (в данном контексте — не «злой», а «быстрый, неукротимый»).

---

ОБ АВТОРЕ

Адам Станислав Нарушевич (1733–1796) родился в семье мелкой шляхты на Пинщине (ныне Беларусь). В 1748 году вступил в орден иезуитов, изучал риторику и поэзию в Вильно, преподавал в иезуитских коллегиумах. После роспуска ордена (1773) стал придворным историографом короля Станислава Августа Понятовского.

Нарушевич усовершенствовал польский силлабический стих, строго регламентировав цезуру и ритмическую структуру по образцу Горация и французских классицистов. Его оды («Do Stanislawa Augusta», «Do malarstwa», «Wiek zepsuty») считаются вершиной польского классицизма. Как историк, создал фундаментальный труд «История польского народа» (1780–1786), основанный на критическом изучении источников.

В 1790 году рукоположен в епископы, управлял Смоленской и Луцкой епархиями. Умер в Янове (близ Варшавы) в 1796 году. Похоронен в костеле Святого Креста в Варшаве.

Переводчик: Даниил Лазько, 2025.

Текст оригинала:

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Do malarstwa
Adam Naruszewicz, 1773

Siostro ma ukochana! wszakzem urodzona
Z tejze Mnemozyny lona:
Jeden nam przymiot chetna natura obiema
Dala: tys poezya niema,
Ja wymowna zowie sie malark;; a obie
W tymze klamiemy sposobie.
Jeslic me skarby stoja niebronnym otworem
Z calym obrazow przestworem,
Z ktorych twoj plodny pedzel boskim sie zapala
Ogniem, a kunsztem Dedala
Niepoliczone swiata dziela i istoty,
Wiecznej udawca roboty
Tworzac coraz, zywemi sny napawa oko;
Wywin zlocista powloka
Przybytek twoj ukryty, a na ma cytare
Racz kanac kropelek pare
Sokow owych, ktoremi jak tylko nasiekna,
I nieme w niej struny jekna.
Tobie, kiedy usiadzes przy tworczym warstacie
W gwiazdami utkanej szacie,
Skrzydlaty dowcip wespol z przyrodzeniem dzielnym
Plomyczkiem blyska naczelnym,
Styrujac raznym szykiem dlon mistern;; czy to
W pierwotnych jeszcze ukryta
Kreskach, watla wprowadzasz dusze na tablice,
Czy kiedy w cialo i w lice
Pod zyciolewnym palcem juz narasta zwolna
Osnowa, brac farby zdolna,
A z niezgrabnych zalazkow ksztaltna postac skladnie
Zmyslem i checiami wladnie.
Wiec i w bystro-promienne upuszona pierze,
Po rozlicznej swiatow sferze,
Pochopny niescignionym pedem lot zawija
Bujna Imaginacyja;
A co ma w sobie tylko pieknosci wytwornej,
Zbior elementow poczworny,
Z ladu, ognia, powietrza i morskiej otchlani,
Niesie do szyku swej pani.
Na jej dzielne skinienie, na drobnym swe sciska
Gruncie morze topieliska;
Iskrza sie jasne zorza i z wysokiej osi
Kazda sie na dol przenosi.
Ziemia widzi na watlym rabku dziwne plody:
Tu ogien pali bez szkody,
Ida w rumy cne miasta, drugie ogromnemi
Ciosy dzwigaja sie z ziemi;
Stoja roty miedziane, na bratnia zaglade
Przynosz;c umysly rade;
Inne juz wscieklosc maci, i mordem wzajemnym
Lochom zasyla podziemnym;
A cokolwiek dowcipny znajdzie wynalazek,
Nie plocho w jeden obrazek
Wiaze, lecz rozumowi daje do wyboru,
Natury pilnujac toru.
Prozno czas ploche lata niewsciezny porywa
I w rdzawych tajniach ukrywa;
On gniecie, a ta, broniac, z paszczy mu wytraca
I od zapadlych tysiaca
Wiekow, w smiertelny letarg okute, z katusze
Tlumnej wydobywa dusze.
Zyja, i nad natury nieprzeskoczne prawa,
Za nastepcy Stanislawa,
Wskrzeszeni monarchowie szanownym rozkazem,
Gardzac zimnym smierci glazem.
Ani jeszcze od tylu lat zbieglych, umiera
Piorunnym wzrokiem Aswera
Groznego niegdys, twoja, reko zlotolita,
Trwozliwa Ester przeszyta.
Wsparta na swych piastunkach, dotad jeszcze blada,
U nog mu srogich upada,
Przetwarzajac z bojazni roz szkarlat obliczny
Na pozor narcyza mleczny.
Jako kiedy kwiat polny, od sieczystej stali
Sciety, na pokos sie zwali,
Choc jasne zamknal oczko, przeciez trzyma swiezy
Wdziek, nim go krasa odbiezy;
A poki smierc zupelnej barwy nie zama;e,
Plakac sie i kochac kaze.
Pocos sie wkradl, niebaczny Prometeju, skrycie
A zlepku marnemu zycie
Z gorolotnego ognia chcac wzionac pochodni,
Zuchwa;ej powazyl zbrodni?
Nie tykaj kol slonecznych, o bledny rozumie!
Jest na ziemi, co to umie
Misterny przemysl reki, dzis mu na skinienie
Jasnozlote nieb sklepienie
Chetnie, kiedy chce Marto, kiedy Baciareli,
Ozywnych skarbow udzieli.
Jemu z rozanej cedzac bialy fosfor dloni
Ranny z rosa szkarlat roni;
Czyste tlo wabnym z gory szafirem sie smieje,
Tecza w kolorach szmarag leje.
Cyntya srebro saczy, Febowe zaploty
Kruszec wytrzasaja zloty;
A noc, co sie na wilgich rosa skrzydlach wiesza,
Z cienmi mrocznemi przyspiesza,
Bodzcem bedac zywosci, by chybszym poskokiem
Farby migaly przed okiem.
Stoja w udatny oblak Wdzieki nieopasne,
W kwiaty przywienczone krasne,
Trzymajac ksztaltne soki w perlowym powiciu,
Co czerstwosc zmiennemu zyciu,
A martwym slodki oddech wracajac osobom,
Laja nienasytnym grobom.
Szczesliwa sztuka, ktora kiedy zechce, snadnie
Bystremi chuciami wladnie!
Krwawy gniew, zazdrosc sinia, zakochania blade,
Zawist i lakomstwo sniade,
Zlosc zlota, czarna chytrosc, obzarstwo zazarte,
Leza w szufladkach utarte,
Ani zadna szkodliwych skutkow nie wyjawi,
Chyba ja pedzel postawi
Na plotnie nieobraznym, gdzie mu wsciekly gwoli
Mars plytkim szarpakiem koli.
Zatacza butna Juno z czola pozor srogi,
A Wenus ludzie i bogi,
Gdy wdzi;cznym wabnych zrzenic zablysnie blekitem,
Przeszywa grotem ukrytem.
Patrzy zdjeta natura podziwieniem zdala,
Jak sobie ludzka pozwala
Reka: wstydzac sie z gniewem, ze co ledwo onej
Szerokowladne ramiony
Ogarnac zdaza, w drobnej tablicy zawiera.
Czas sie ze zlosci pozera,
Na swej mocy podstepnym fortelem ujecie
I lotnych skrzydel uciecie.
Sam dowcip tryumf dla was wykrzyka radosny,
A plod roznobarwej wiosny,
Biorac z reku od jednej z Gracyj przytomnych,
Na zaszczyt wiekow potomnych,
Wklada na zacne glowy wam, najpierwsi z wielu,
Moj Marto, moj Baciarelu!
Za oznaczone steplem lat wieczystych prace,
Ktoremi mego palace
Ozdabiacie monarchy; kedy jesli moja
W kaciku jego pokoja
Miec takze zasluzyla miejsce postac licha;
Z niemownej twarzy oddycha
Winna dla Pana wdziecznosc, i chociaz nie ziewa,
Zdaje sie, ze rymy spiewa.

1773, VII, 404 — 414.


Примечания автора (Adam Naruszewicz):

1. Malarstwo wiele zasiega wiadomosci z poetyki, do ktorej nalezy mitologija, albo historya bajeczna bozkow, polbozkow, bohatyrow etc.

2. Upuscic, stillare (kapac).

3. Dowcip, natura i imaginacya sa najpierwsze malarza przymioty. Dowcip, le Genie, maluje sie ze skrzydlami i z plomieniem z czola wynikajacym.

4. Malarstwo wyraza rozne swiata sprawy i wojny, budowania miast etc.

5. Mowa tu o pokoju marmurowym, o ktorym oda bedzie w ksiadze III na poczatku.

6. Mowa tu teraz o dziwnie pieknym obrazie Estery w pokoju J. K. Mci, wymalowanym od JP. Baciarellego.

7. Cienie daja zywosc i podskok niejaki farbom.

8. Wdzieki nie powinny byc wymuszone; przeto i poetowie one maluja w szatach wolnych, pasami niesciagnionych.

9. Baciarelli i Marteau nietylko sami pieknemi sztuki malarskiej upominkami kraj nasz zdobia, ale nadto dla pozytku krajowego zgodnych uczniow, rodowitych Polakow w tejze sztuce z woli J. K. Mci i jego nakladem zarabiaja.

Источники:  https://pl.wikisource.org/wiki/Do_malarstwa

https://poezja.org/wz/Adam_Naruszewicz/29807/Do_malarstwa

ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ

Ода "Do malarstwa" (К живописи, 1773) Адама Нарушевича представляет собой вершину польского классицизма эпохи Просвещения и один из самых изысканных образцов философской лирики XVIII века. Это произведение, созданное в период культурного расцвета при дворе короля Станислава Августа Понятовского, воплощает античный принцип ut pictura poesis (поэзия подобна живописи), восходящий к "Поэтике" Горация, и развивает его в духе новоевропейской эстетики.

ЖАНР И КОМПОЗИЦИЯ

Произведение написано в жанре торжественной оды — классицистической формы, предназначенной для возвеличивания высоких предметов. Нарушевич использует польский 13-сложный силлабический стих с парной рифмовкой (АА-ББ-ВВ), что создает эффект риторической убедительности и музыкальной гармонии. Композиция строго упорядочена и развивается от обращения к живописи как к "сестре" поэзии через описание творческого процесса к апофеозу — прославлению конкретных художников и монарха.

Структурно произведение делится на семь частей:
1. Введение (строки 1-6): установление родства поэзии и живописи как дочерей Мнемозины
2. Призыв к живописи (7-18): просьба об вдохновении
3. Описание творческого акта (19-34): союз Гения, Природы и Воображения
4. Власть искусства над пространством и временем (35-58)
5. Мифологические образы-примеры (59-94): Эсфирь, Прометей, боги
6. Аллегория страстей (95-114): краски как укрощенные эмоции
7. Финальная хвала (115-132): венчание художников Марто и Бачарелли

Эта архитектоника отражает принцип ясности и логической последовательности, где каждая часть органично вытекает из предыдущей.

ФИЛОСОФИЯ ИСКУССТВА

Центральная идея оды — онтологическое родство всех искусств, объединенных способностью к мимесису (подражанию природе) и созданию "прекрасной лжи". Нарушевич развивает парадокс, сформулированный еще Платоном: искусство обманывает чувства, создавая иллюзию реальности, но именно через этот обман достигает высшей правды. Строки "W tymze klamiemy sposobie" (В том же способе лжем) отсылают к аристотелевской концепции художественной условности, где "ложь" есть не фальсификация, а творческое преобразование действительности.

Поэт персонифицирует живопись и поэзию как сестер, рожденных богиней памяти Мнемозиной. Этот выбор глубоко символичен: память (греч. mneme) — основа всякого искусства, ибо художник воскрешает прошлое и побеждает забвение. Антитеза "niema poezya" (немая поэзия) и "wymowna malarka" (красноречивая живопись) построена на игре парадоксов: поэзия "нема", ибо лишена визуальности, а живопись "красноречива", хотя безмолвна. Этот оксюморон восходит к античной традиции экфрасиса — словесного описания произведений искусства, где поэт "озвучивает" немую картину.

ТЕОРИЯ ТВОРЧЕСТВА

Описание творческого процесса (строки 19-34) представляет собой развернутую аллегорию вдохновения. "Skrzydlaty dowcip" (Крылатый Гений) — персонификация творческой силы (лат. ingenium), изображавшейся в иконографии XVIII века с крыльями и пламенем над головой. Этот образ восходит к платоновской концепции "божественного безумия" (mania), когда художник творит не по рассудку, но по наитию свыше. Союз Гения с Природой (Przyrodzenie) символизирует синтез интуиции и объективной реальности, характерный для эстетики эпохи.

Воображение (Imaginacyja) предстает как космическая сила, способная "w bystro-promienne upuszona pierze" (в быстро-лучистое погруженное перо) взмывать по всем сферам мироздания. Этот образ отсылает к неоплатонической традиции, где творческий дух восходит от материи (земля, вода) через воздух и огонь к божественному первоначалу. "Zbior elementow poczworny" (Собрание четверичных элементов) — прямая аллюзия на античную физику Эмпедокла, где все сущее состоит из четырех стихий.

ВЛАСТЬ НАД ВРЕМЕНЕМ И ПРОСТРАНСТВОМ

Ключевой мотив оды — способность искусства преодолевать границы времени и пространства. В строках 35-50 Нарушевич разворачивает грандиозную панораму: на "drobnym swe sciska gruncie" (на тесном сжимается основании) художник вмещает океан, небесные светила, войны и города. Этот топос восходит к Горацию ("Exegi monumentum aere perennius" — Я воздвиг памятник прочнее меди) и развивается в традиции "theatrum mundi" (театр мира), где микрокосм картины отражает макрокосм вселенной.

Особенно выразительна метафора безопасности изображенного мира: "Tu ogien pali bez szkody" (Здесь огонь жжет без вреда). Нарисованное сражение не причиняет боли, нарисованный огонь не обжигает — искусство дистанцирует нас от ужаса реальности, превращая его в эстетический объект. Этот мотив предвосхищает кантовскую концепцию "незаинтересованного созерцания", где прекрасное воспринимается вне практической пользы.

Победа над временем (строки 51-58) представлена через образ Времени-пожирателя, из чьей пасти художник вырывает погребенные века. "Prozno czas ploche lata niewsciezny porywa / I w rdzawych tajniach ukrywa" (Напрасно время летучие лета неукротимо похищает / И в ржавых тайниках скрывает) — здесь звучит мотив vanitas (бренности), типичный для европейского искусства XVII-XVIII веков, но с просветительским оптимизмом: искусство побеждает смерть. Монархи, воскрешенные кистью художника, "живут" в покоях Станислава Августа, презрев могильный камень. Это отсылка к реальным портретам польских королей, украшавшим Мраморный зал Варшавского замка.

МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ОБРАЗЫ

Центральный пример оды — библейская история Эсфири (строки 59-72). Нарушевич описывает картину Марчелло Баччарелли, изображавшую царицу Эсфирь, падающую в обморок перед царем Артаксерксом (Асвером). Этот сюжет из Книги Есфири (гл. 5) был популярен в европейской живописи как аллегория милосердия и заступничества. Поэт виртуозно передает драматизм сцены: "Przetwarzajac z bojazni roz szkarlat obliczny / Na pozor narcyza mleczny" (Превращая от страха роз багрянец лица / В вид нарцисса молочного). Метафора "роз багрянец ; нарцисс молочный" построена на контрасте красного (жизнь, страсть) и белого (смерть, ужас), причем нарцисс здесь — не мифологический юноша, а цветок, символ бледности.

Сравнение Эсфири с "полевым цветком" под косой (строки 69-72) развивает мотив memento mori, но с характерной для Нарушевича нежностью: увядающий цветок еще "велит любить себя", сохраняя очарование до последнего. Этот образ предвосхищает сентиментализм конца XVIII века.

Миф о Прометее (строки 73-80) трактуется неоднозначно. С одной стороны, Прометей — "niebaczny" (безрассудный), укравший огонь с Олимпа ради "мерзкого комка земли" (человека). С другой — поэт заявляет: "Jest na ziemi, co to umie / Misterny przemysl reki" (Есть на земле, что это умеет / Искусный промысел руки) — земные художники обладают божественной способностью творить, не воруя огонь, а владея им по праву гения. Эта амбивалентность отражает просветительский конфликт между уважением к традиции и верой в человеческий разум.

ПАЛИТРА КАК КОСМОС

Строки 81-94 представляют собой развернутую метафору палитры художника как микрокосма. Мифологические персонажи олицетворяют цвета и световые эффекты: Аврора (Утро) роняет "bialy fosfor" (белый фосфор — росу), Цинтия (Диана, Луна) сочится серебром, Феб (Солнце) сыплет золотой металл, Ночь несет тени. Эта цветовая символика восходит к алхимической традиции, где каждый металл соответствует планете (Луна = серебро, Солнце = золото), и к ренессансной теории соответствий между макро- и микрокосмом.

"Тень" здесь не просто отсутствие света, но "bodzcem bedac zywosci" (шпорой будучи живости) — без теней краски не "мигают" (migaly), то есть не создают объема и движения. Это точная передача принципа светотени (итал. chiaroscuro), разработанного Караваджо и широко применявшегося в XVIII веке.

Грации (Wdzieki, строки 95-100) — три богини красоты и изящества — изображены "nieopasne" (непоясанные), то есть в свободных одеждах без поясов. Этот мотив восходит к античной иконографии Граций и символизирует естественность, непринужденность истинного искусства, противопоставленную "wymuszonej" (вымученной) красоте. Они держат "ksztaltne soki w perlowym powiciu" (изящные соки в перламутровом покрове) — вероятно, лаки или связующие вещества для красок, но метафорически — эликсир бессмертия, возвращающий жизнь мертвым лицам.

АЛЛЕГОРИЯ СТРАСТЕЙ

Строки 101-110 содержат каталог восьми пороков, хранящихся в "szufladkach" (ящичках) палитры. Каждая страсть окрашена в свой цвет согласно средневековой теории темпераментов и ренессансной эмблематике:
1. Krwawy gniew (кровавый гнев) — красный
2. Zazdrosc sinia (ревность синяя) — синий как цвет яда и холода зависти
3. Zakochania blade (любовь бледная) — бледность от страсти
4. Zawisc (зависть) — повторение как отдельная градация
5. Lakomstwo sniade (алчность смуглая) — темно-серый, цвет скупости
6. Zlosc zlota (злость золотая) — желтый, цвет желчи и золота
7. Czarna chytrosc (хитрость черная) — черный как цвет обмана
8. Obzarstwo zazarte (обжорство ненасытное)

"Leza w szufladkach utarte" (Лежат в ящичках истертые) — двойная метафора: краски истираются для смешивания, а страсти "стерты", обезврежены, пока не будут вызваны к жизни кистью. Искусство управляет эмоциями, "bystremi chuciami wladnie" (быстрыми страстями владеет), не убивая, но приручая их.

Марс на картине "plytkim szarpakiem koli" (мелким крючком колет) — изображенная война безобидна, оружие лишь нарисовано. Это развитие мотива безопасности искусства: даже бог войны становится декоративным элементом.

ПРИРОДА И ВРЕМЯ КАК ЗРИТЕЛИ

Строки 115-122 представляют философскую кульминацию: сама Природа застывает в изумлении перед человеческим искусством. "Patrzy zdjeta natura podziwieniem zdala" (Смотрит пораженная природа восхищением издали) — искусство превзошло свой первоисточник. Художник вмещает мир, подвластный Природе, "w drobnej tablicy" (в малой дощечке), что вызывает у нее смесь стыда и гнева. Этот мотив "искусство выше природы" восходит к античной легенде о Зевксисе, чьи нарисованные виноградины клевали птицы.

Время "ze zlosci pozera" (от злости пожирается) — оно само становится жертвой, ибо художник "podstepnym fortelem" (хитростной уловкой) отнимает его власть и "lotnych skrzydel uciecie" (быстрых крыльев отсечение) производит. Образ Времени с крыльями и косой — общее место иконографии XVII-XVIII веков (Хронос-Сатурн), и его поражение символизирует триумф искусства над смертью.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ АПОФЕОЗ

Финальная часть (строки 123-132) — панегирик художникам Марто (вероятно, Андре Ле Бран, прозванный Marteau — "Молот") и Бачарелли, работавшим при дворе Станислава Августа. "Sam dowcip tryumf dla was wykrzyka radosny" (Сам гений триумф для вас выкликает радостный) — Гений, персонифицированный в начале оды, теперь венчает их лаврами. "Plod roznobarwej wiosny" (Плод разноцветной весны) — метафора венка, сплетенного Грациями, символизирует вечную славу.

Упоминание "mego palace ozdabiacie monarchy" (моего дворца украшаете монарха) отсылает к росписям Королевского замка в Варшаве, включая Мраморный зал и Рыцарский зал, созданным Бачарелли. Нарушевич, как придворный поэт, исполняет здесь функцию пропаганды просвещенного абсолютизма, где монарх-меценат покровительствует искусствам.

Заключительные строки (129-132) содержат изящную автореференцию: портрет самого поэта висит "w kaciku jego pokoja" (в уголке его комнаты), и с "niemownej twarzy" (немой морды) "дышит благодарностью". Оксюморон "nie ziewa" (не зевает), но "zdaje sie, ze rymy spiewa" (кажется, что рифмы поет) замыкает круг: немая живопись и немая поэзия сливаются в единое искусство, где портрет "поет" оду, которую мы читаем.

СТИЛЬ И ЯЗЫК

Язык оды архаичен даже для XVIII века: Нарушевич использует формы типа "wszakzem" (ведь я), "jeslic" (если тебе), "racz kanac" (изволь капнуть), характерные для высокого стиля. Синтаксис усложнен инверсиями ("Siostro ma ukochana!" вместо нейтрального "Moja ukochana siostro"), энжамбеманами (перенос смысла на следующую строку) и вставными конструкциями, что создает эффект торжественности и пышности.

Метафорика визуальна: "gwiazdami utkana szata" (звездами тканая одежда), "bystro-promienne pierze" (быстро-лучистое перо), "perlowe powicie" (перламутровое покрывало). Эти синестезии (смешение ощущений) характерны для поэзии эпохи, где зрительные образы передаются через тактильные и световые. Антитезы (немая поэзия / красноречивая живопись, смерть / бессмертие, ложь / правда) структурируют текст, отражая любовь к симметрии и контрасту.

Аллитерации усиливают музыкальность: "Plomyczkiem blyska" (пламенем блистает), "Zlosc zlota" (злость золотая), где повторы звуков создают звукопись. Ритм 13-сложника (6+7 с цезурой после 6-го слога) придает оде торжественность, близкую к латинским гимнам.

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Ода создана в 1773 году, в переломный момент для Речи Посполитой: спустя год после первого раздела Польши (1772), когда страна теряла территории, но переживала культурный ренессанс. Станислав Август Понятовский, король-реформатор, стремился превратить Варшаву в "северный Рим", приглашая европейских художников и архитекторов. Марчелло Баччарелли (1731-1818), итальянец, стал придворным живописцем и создал серию исторических полотен, призванных воспитывать патриотизм через искусство.

Нарушевич, воспитанный иезуитами, соединял риторику католической традиции с рационализмом Просвещения. Его ода отражает веру эпохи в прогресс через просвещение и искусство как средство морального совершенствования. Одновременно она служила политической цели: легитимировать власть Станислава Августа, представляя его как просвещенного монарха, достойного преемника великих королей прошлого.

СВЯЗЬ С ЕВРОПЕЙСКОЙ ТРАДИЦИЕЙ

"Do malarstwa" вписывается в общеевропейскую дискуссию о соотношении искусств, начатую Горацием ("Ars poetica") и возобновленную в XVIII веке Лессингом в трактате "Лаокоон" (1766). Лессинг разграничивал поэзию (искусство времени) и живопись (искусство пространства), тогда как Нарушевич подчеркивает их единство через общую основу — память и воображение. Этот спор отражал более широкую проблему Просвещения: как примирить рационализм (четкое разделение сфер) с синтезом (стремление к универсальности).

В польской традиции ода продолжает линию Яна Кохановского ("Песни", XVI в.), но усваивает французский классицизм (Буало, Расин) и немецкий рационализм (Готшед). Нарушевич усовершенствовал польский силлабический стих, строго регламентировав цезуру и ритмическую структуру по образцу античных и французских образцов, что сблизило польскую поэзию с европейской без отказа от национальной традиции.

ВЛИЯНИЕ И ЗНАЧЕНИЕ

"Do malarstwa" стала образцом торжественной оды в польской литературе, изучаемой как пример синтеза философии, риторики и визуальной образности. Ее влияние прослеживается у романтиков (Мицкевич в "Пане Тадеуше" описывает картины в усадьбе с похожей любовью к экфрасису) и у модернистов (Выспяньский, художник и поэт, разрабатывал идею синтеза искусств).

В более широком смысле ода утверждает автономию искусства: художник не копирует природу механически, но творит новый мир, подчиненный законам красоты и разума. Этот тезис станет основой романтической эстетики, хотя романтики заменят разум на "воображение" как высшую силу.

О ПЕРЕВОДЕ

Данный русский перевод — первый полный стихотворный перевод оды на русский язык. Ранее произведение упоминалось в академических исследованиях польской литературы, но переводы ограничивались прозаическими пересказами или фрагментами. Перевод выполнен 6-стопным ямбом с парной рифмовкой, что максимально приближает его к ритмике оригинала. Сохранены все мифологические аллюзии, цветовая символика и структурная композиция оды. Язык стилизован под русский классицизм XVIII века (Ломоносов, Державин), с использованием архаизмов ("витийство", "дщери", "днесь"), что воссоздает торжественность оригинала. Перевод стремится передать не только смысл, но и эстетический опыт чтения польского текста, где каждая строка — сплав философской мысли и визуальной красоты.

Переводчик: Даниил Лазько, 2025.