Скорее бъ

В Царском Селе тишина и сугробы по пояс.
Скука, война, министерская чехарда.
Где-то гудит, удаляясь, курьерский поезд,
Будто бы время уходит невесть куда.
Ники вздыхает. Мундир, эполеты, полковник.
Тянет к столу утомленную кисть руки.
Он в этой жизни, по сути, простой виновник,
Пишущий на ночь в потрепанные дневники.

Год был паршивый. Брусилов, потери, Антанта.
Гришку убили — и в Мойку, под толстый лед.
Нету покоя, и нету, увы, таланта
Предугадать, что готовит грядущий год.
Хочется верить в уют, в тишину, в глинтвейн,
В то, что разрулится как-нибудь эта муть.
«Боже, — выводит он, — дай нам прожить шестнадцатый.
Дай в семнадцатом с облегченьем уже вздохнуть».

«Этот шестнадцатый — просто анафема, право!
Скучный, тяжелый, бездарный, пустой этап.
В новом-то будет и мир, и покой, и слава,
Хватит кормить в лазаретах безногих пап».
Бедный полковник! Наивный хозяин Эдема!
Знал бы ты, глядя на снежную эту стынь,
Как расцветет в феврале вековая проблема,
Как полыхнет в октябре вековая гниль.

Нам-то смешно (иль не очень) читать эти строки.
Мы-то ведь знаем расклад на сто лет вперед:
И про подвалы, и про крымские водостоки,
И про великий, могучий, советский гнет.
Так и живем. Провожаем, клянем, надеемся,
Верим, что дно уже щупаем сапогом.
Ждем перемен, как спасения, и не делимся
Этим предчувствием с ближним или с врагом.

Мы ведь и сами, встречая курантов бой,
В тайне надеемся: дата спасет страну.
Думаем: «Господи, только не этот сбой!
В новом году мы, конечно, не пойдем ко дну».
Впрочем, история любит такие шутки,
Глядя, как Ники выводит пером: «Скорей...»
Счастье, что мы не считаем при этом сутки
До рубежей, где кончается наш елей.
Где впереди — не свобода и не жар-птица,
Не избавленье от смут, дураков и гирь, —
А, вероятней всего, — лишь ипатьевский дом,
Или, как минимум, просто глухая Сибирь.

17.01.17