Вдруг, вспомнилось!.. наверное, к старости

Родился я в пятидесятом,
Замолкли отзвуки войны,
Но до сих пор, в году десятом,
Те дни всплывают с глубины.

Что помню, что, наверно, слышал,
Любил я и отца и мать,
Подвижным был, умел читать,
Вот прилежанием, - не вышел.

Я вспоминаю: «Глухомань.
И горы с именем «Тянь-Шаня»,
Рудник с какой-то там рудой,
Поля подснежников весенних,
И папа с мамой молодой,
И переезды, новоселья…

Гул самолета, боль в ушах,
И дикий зной сжигает лица,
Верблюды ходят не спеша,
И жалобно кричит ослица…

Пустыня, Южный Казахстан
С водой, зарытый в землю, жбан.
Кизяк горой и дров вязанка,
И бури пыльные в степи,
И тьма от ветра дуновенья,
И сорок градусов в тени,
И дождь, как Божие знаменье.
В ауле – праздник «Автолавка»,
С продуктами пришла сюда,
И начиналась вечно давка,
Но тут подъехала «Вода».
Про автолавку все забыли,
Все завертелось, все бегут,
Во всё, что было, всё залили,
Но всё никак не отойдут.
И плещутся вблизи цистерны,
И я там был, конечно, первый,
И взрослые, и казачата,
Вот это праздник был, ребята!

А вот – Москва, мне пятый год,
Старьевщики, шары, опилки,
И если очень повезет,
«Пугач» получишь за бутылки.

В квартире – восемь человек,
Три комнаты, на кухне – плитка,
И вечно занят туалет…
И недопитая бутылка
Соседа нашего стоит,
А он лежит и крепко спит.

Еще соседка – тетя Вива,
Худа и очень некрасива,
И заикается, аж страсть,
И все ругает нашу власть.

Живем на первом этаже,
И сколько помню я уже,
Трамвай грохочет за окном,
Напротив окон – гастроном,
А рядом «Рижевский» вокзал,
Его сосед так называл.
А на путях народ толпится,
Вино грузины привезли,
Как мужикам здесь не напиться,
Вино в розлив, давай, бери!
Бидоны, банки и кастрюли,
Клокочет жидкий виноград,
Все напились и враз уснули,
Вповалку на путях лежат.

Что помню ясно, – каждый вечер
В квартире нашей были встречи,
Вот дипломат, вот гости с юга,
Вот мамин вечный ухажер,
С работы папиной подруга,
Вот гитарист и дирижёр.
Все оставались ночевать,
Кто на полу, кому кровать
Стелила добрая соседка,
Ругались все довольно редко.
Меня же закрывали ширмой,
Я никого не доставал
И под любую пляску спал.

Еще припомнилась картина:
Я в шароварах из сатина
С опаской выхожу во двор,
А дядя Вадя - бывший вор
Поет нам песенки блатные,
А мы, наивные такие,
Ему старались подпевать,
А он учил нас воровать.
И драки было до кровИ,
С Сокольниками дрались остро,
Но Марьирощинские мы,
И нас побить было непросто…
В тюрьму не сел, хотя друзей
Туда попало очень много,
Но повезло мне на людей,
И я пошел другой дорогой.

Вот фестиваль - 57-й,
На улицах гуляет лето,
Как незнакомо нам все это,
И мир вокруг совсем другой.
Значки, картинки и улыбки,
И странный танец живота,
И Има Сумак, песни, скрипки
И негров голых красота.
И кока-кола, и сигары,
И речь нерусская кругом,
И птицы в небе голубом.
Кругом смеются и за жвачку
Любой пацан готов сплясать,
И, как за счастье, ту подачку,
Он будет десять дней жевать!

Когда все это вспоминаю,
Когда уже годов не счесть,
Я всей душою понимаю,
Что счастье было, счастье есть!

...

Семь с половиной мне годков,
И в школу я идти готов.
Французская спецшкола, класс
Все парами на перемене
Писатели глядят на нас
Со стен, а мы, ну как на сцене,
У книг, прижавши корешки,
Жуем с повидлом пирожки.
Ну, что еще? У нас есть негры,
С одним я дрался до крови,
Не помню, кто там начал первый,
Но вот теперь сиди, лови
Слова директорского грома,
И приговор – неделю дома.
Ну виноват, но извиняться,
Пред всеми все равно не стал,
Но мать с отцом сходили в школу,
И я опять «учиться» стал.
Но вновь до школы не дошел,
Хоть дома ожидала порка,
Ведь в «Перекопе» фильм пошел:
«Великолепная семерка».
Потом индейцы, Чингачгук,
Великолепный Гойко Митич,
И я – индейцам верный друг,
Хоть за прогул могли и высечь.
До корок Купера прочел,
И ирокезов ненавидел,
Во сне по джунглям храбро шел,
Вождем и вОйном себя видел.

Была и первая любовь,
Она училась классом старше,
Но для меня милей и краше
Казалось, что на свете нет.
Но как-то все сошло на нет.

Года летели, вот Гагарин
Вдруг небо звездами пробил,
Я как и все, боготворил
Его, и очень гордым был,
Что это наш, советский парень!
Вот так романтикой гонимый,
Как Чингачгук непобедимый,
Окончивши девятый класс,
Мой дядя предложил как раз,
Работать взять меня с собой,
В тайгу и тундру, глушь лесную,
В геологический отряд,
Сказав, что там не затоскую,
И я несказанно был рад,
К тому же знал я пять аккордов,
Несильный голосок имел,
Но говорят, что петь умел,
В руках держал гитару гордо
Высоцкий, Галич, Визбор, Ким,
Все песни знал я наизусть,
Я верил – не охватит грусть!
И так хотелось сталь другим!
И я помчался «за туманом»,
Назло дождям и ураганам.

И вот, мы едем в Коми-край,
Я в комариный этот рай,
В мечтах своих попасть был рад,
Но оказалось, это ад…

Лопата, бур, кирка, ружье,
Рюкзак и что-то там еще,
Торжественное мне все вручив,
На вертолетик посадив
В тайгу нас бросили вдвоем,
С геологиней нашей – Зоей,
(Со мной хлебнула она горя),
И мы по речке, по Уктыму,
Не надорвав при этом спину,
Должны пройти, составив карту.
Да, поубавилось азарту,
Когда по гари и болотам,
Пошли искать мы свой «конец»,
И только Зоя – молодец,
Меня подбадривала вечно,
И улыбалась мне сердечно.
Учила пересилить боль,
И поплевавши на мозоли,
Идти вперед, шурфы копать,
А Зоя, как родная мать,
Во мне воспитывала волю,
И проклиная свою долю,
Я как-то оглянулся вдруг
Прошел, наверное, месяц целый:
Какая красота вокруг,
И, что, не черный свет, а белый,
Струится речка, рыба бьет,
А Зоя песни мне поет.
Казалось, что могу пройти
Полмира легкою походкой,
Но три недели впереди,
А там нас ждут друзья и лодки.
Среди болот, мошки и вЕтров,
Окрепнув здесь, в таежной дали,
Я вырос на семь сантиметров,
(Меня родные не узнали).
Вот так нашел я свой «кристалл»,
И переводчиком не стал,
А в выпускной свой школьный вечер,
Я снова по тайге шагал.

...

Пять лет тайги, ушибы, шрамы,
Гибель друзей, поминки, драмы,
И вертолета винт долой,
И я лежу чуть-чуть живой.
Четыре дня, четыре ночи,
И жизнь на 10 лет короче…

Романтика? Наверное, – да,
Быть может и нужна беда,
Чтоб жизнь простую оценить,
И не роптать, а просто жить.

Потом двенадцать лет жары,
Какие к черту комары,
И вот сейчас, обрывки мыслей,
И невеселые, увы:
«На буровую еду ночью,
Но нет знакомых огоньков,
Вдруг вижу вышку ту, воочию,
И мертвых трех буровиков –
Промыло грунт, просела мачта
На них свалившись неудачно,
Ну, что еще? Стоит машина,
Колеса где-то наверху,
И крутится, как белка, шина,
А дверь открыть, я не могу.
И только на вторые сутки,
Я вылез из проклятой будки.

Припомнилось мне как-то на ночь,
Как умер наш Озет Абрамыч,
Начальник мой,
Машину льда,
Пришлось мне раздобыть тогда,
Чтоб тело привезти на базу,
Он всех любил и умер сразу.
На базе, в грязном Тендыке,
На берегу реки Урала,
Меня одетым налегке,
Холера чертова застала.
У Гурьева стояли танки,
И жесточайший карантин,
И в этой жуткой лихоманке,
Я оказался не один.
Сидим, клопы ползут по стенам,
И не один, не два не три.
А хоть пригоршнями бери,
А перед нами таз икры,
И водку пьем и спим по сменам,
Наверное, хуже нет дыры,
Но в нашем обществе, поверьте,
За деньги можно все купить,
Гарантию дадут от смерти,
И с нею будешь вечно жить.
И утром, в гурьевский собес,
Казахам дали подношенье,
И получили разрешенье,
Покинуть Гурьев наконец.
Полтыщи верст, воды виденья,
Пустыня и стада сайгаков,
И юрт убогие строенья,
И в небе знаки зодиака.
В дороге встретился казах,
И пригласил на бешбармак.
А утром мудрый аксакал,
Нам путь короткий показал.
И вот, вдали и лагерь наш,
И закружился ералаш.

Да, было все, гуляли рьяно,
Но тут приехала Татьяна
На практику, и я пропал,
Как-будто, в чудный сон попал.
И надо же вот так влюбиться,
Чтоб через месяц пожениться.
А чтобы мы спокойно жили,
Друзья землянку подарили.
Гудели много дней подряд,
Вокруг притихли все казахи,
Для этого имелись страхи,
Ведь за Татьяну и Сережу,
Могли набить казахам рожу.

...

Не все я рассказал, но рад,
Сейчас мне ровно шестьдесят,
И вам скажу не в назиданье:
«Ребята, счастье мирозданья
В труде, любви и доброте,
А не в житейской суете».

Нам говорили в прошлой жизни –
Все это будет в коммунизме,
Но коммунизма нет в помине,
И торжествует зло поныне.
Но все ж найдутся уголки,
Где первозданная природа,
Где жизнь и счастье нелегки,
Но злобы нет в душе народа, не запирают там дверей,
Ни от людей, ни от зверей,
Там не стыдлива нагота,
Там вечно правит доброта!

Ноябрь 2010.