Строки рвутся

Эти строки рвутся —
Как моя глотка
От сигареты и водки.
Нева — серая лужа
У вокзала,
В ней — ржавый ключ от всех замков,
Всевозможных сплавов.

Я пытаюсь говорить —
И воздух рвётся.
Грязный бинт на старой ране.
Каждое слово — с трудом,
Но даётся.
Им я пытаюсь вырезать завтра
На запломбированных дверях подъездов.
И только эхо отвечает мне мерзко,
Что я не успел рассказать о правде.

Тишина заедает
Покосившейся папертью.
Город-призрак давит на рёбра.
Я пытаюсь закричать —
Крик вырывается из горла
Клочьями пара, кровью и памятью.
Крик, что застрял меж рёбер колом,
Я выплевываю его грязью
И слякотью.
Он рано или поздно вылезет,
Вонзится в небо,
Оставит ржавое пятно.
И это будет лучшее, что я скажу.
Это будет лучшее, где я не был.

Буквы на бумаге —
След сапожный после дождя.
Пустая бутылка, катится по асфальту
В никуда.
Это — последняя затяжка,
Я всю свою жизнь ее ждал.

Мой монолог выдран с корнем,
Как больной, ноющий зуб.
Он лежит на ладони —
Гнилой и никому не нужный.
Я поднимаю его на уровень глаз
И понимаю:
Завтра не вспомню,
Как эту боль зовут.
Завтра я даже не вспомню,
Своих окровавленных рук.

И ангелы в куртках альпинисты
Смеются на высоких карнизах,
Курят дешёвый «Ява».
Несмотря на все язвы
И кисты.
Их крылья —
Из проволоки и полиэтилена.
Хрустят на ветру
И пылью.
Им тоже некуда падать,
Только в синдром отмены.

А строки рвутся, рвутся, рвутся —
Как жилы, как швы на старом пальто.
Я собираю их голыми руками,
Сшиваю каждый день заново,
А получается всё равно
Не то.
Они снова на зло расползаются
Под утро, когда трамвай
Лилового, нежного цвета,
Свернул не туда и врезается
В меня с того конца света.

И в этом последнем скрежете —
Мой совершенный ответ.
В этом вырванном из глотки воздухе
Воссияет мой яркий свет.
Больше не будет вопросов.
Останется только хрип
В моем горле распоротом —
Постоянный,
Как прописка в чужом городе.
Самый громкий всхлип.