Перестарок 3

Перестарок, переярок…
Помню, как мне «перестарок» заходил и в величание исторического аэропорта Ле-Бурже (Paris – Le Bourget), нынче пользуемого в основном для розных авиационных шоу.

Опять зима – безмолвнее души.
Я сам у той Элегии в плену.
Застыв у предначертанной межи,
врастаю в невозвратности вину.
Вину, которой в раз не отмолить.
За всех к земле остывших каторжан.
А лучше б рухнуть где-нибудь в Орли,
пугая разжиревших парижан.
Пилотом. Падшим ангелом. Ядром!
Ну, не в Орли, так в старом Ле-Бурже.
И раскурочить вдрызг аэродром,
как яйца ювелира Фаберже.
(Варварское. По мотивам двух элегий Бродского, 13.02.2018)

Адресовано незабвенному Кириллу Игоревичу (Ривелю).
В вирше своём я парижскую знаменитость назвал просто «старым». Ну, а уже «перестарком» я его (аэропорт этот) наградил в опусе «Юриста пламенная страсть 2», что округ творчества великого пиита современной Расеи Александра Ивановича Бастрыкина (Председателя Следственного комитета Российской Федерации, однокашника и дружбана Самого...).
Раз уж вспомнилось – махонький фрагментик (по следам виршей А. Б., посвящённых некогда горячо любимой им Франции)

[Образы! Образы-то какие… Пусть и слегка затёртые, но пышные.
Чувствуется, что Иваныч в Париже бывал. Посещал и Ниццу. Вон какую изящную рифму вылущил (Кот Д’Азур – Лазурь).
Рифма у нашего поэта – таки ахиллесова пята. Здесь (М.М.) он, правда, не злоупотреблял так полюбившейся «излишне точной» (каких-то пару раз). А вот в остальных явно не доработал. На этом фоне Лазури повезло (аэропорт подвернулся).
Я где-то с чем-то Орли отрифмачивал. Зараз адшукаю.
Ага! Так там ишчо и перестарок Ла-Бурже засветился...]

Вот! В подтверждение, так сказать, «перестрачества» Знаменитости. Я – о Ла-Бурже, а не о Бастрыкине.
А что у нас (человеков) от Любви до... Хотя бы «подсвинков», по которым и «Орешником» можно садануть. Один шаг – Мы про то ведаем.
А окол бастрыкинских да своего Кириллу я там (в опусе) так пританцовывал

[И (у меня) – как-то без Любви. Здесь (и не только). К Франции.
Притом, что я к ней – по-хорошему. А чтобы про «любовь» (да такую без краёв, как у А.Б.!) – не вытончил. Не потянул.
То, что выше (своё), адресовал Кириллу (Ривелю). Вот он Францию – почитает. Даже переспрашивал меня, отчего моё (отношение) больше к Испании лежит.
Так я и вовсе (во французское) предпочитал «дразниться» с Великими (Рабле, Бодлер…).
А Иваныч – искренен. В Любовь! К Франции и вообще.
Гимн! В смысле – Любви. Самое слово (и производные) – аж 9 раз. В причитание. До середины текста держался, а после – прорвало. Поток. Стрим!
А на Францию не пожалел эпитета «Великая». Русский патриот! Но – не жадный.]

Да ужжж... Я – о «любви по-русски».
Ну, а к своему «волчьему» (раз уж понесло) я ишчо крышачку подсыплю. Из Свитков архивных.
А и снова к «щеночьему».
В предыдущем я ить только с «щеньим» (с «по-щеньи») притянул. А было и не только.
Тем более – снова с Таней Важновой (да Аллушкой).
«Щеночки…» – прямо так. В название. И у меня (затаённо) – не без волчачьего. В любовь-жалость.

Мне вот – мальчики-угланчики.
Совесть исподволь щекочет.
Разметало одуванчики
злое время, ветхий кочет.
Всё выцеливает в темечко.
Клюнет – мало не покажется!
Я вжимаю плечи птенчиком.
и подрагиваю кожицей.
А и девочкам – не сахарно.
К ним щеночком жалость – в горенку.
Жизнь дарёная, внезапная.
Лопоухая задоринка.
(5.03.2018)

PS:
На стих Т. Важновой

Когда любовь сдувается как шарик,
И жизнь кулём навалится на плечи,
Напрасно нищей безнадёжно шарить –
Ни крошки чувства, в сутках только вечер.
Забытый груз, безрадостная ноша,
Свинцовые ботинки на шнуровке…
И жалость, как щенок, к крыльцу подброшен,
И также душит, как петля верёвки.
Мозоль от взгляда камнем меж лопаток.
Сведу, дай время. Было…расплатилась.
Крылом расправлю плеч моих покатость.
Бесчувствие мне – божеская милость.
Я – лёгкая, ничейная, пустая…
Вон ножки с перебором как танцуют.
Жизнь вкусная, пахучая, густая…
И губы неразборчиво целует
Холодный ветер. Ветер перемены
Мне разъедает веки едкой солью.
Одежды узелок – для чистой смены.
Прочь, едкий запах ненавистной воли.
Вплетаю в пряди полосы тумана,
Мир чёрно-белый радужно расцветив.
Я вновь ему открыта для обмана,
И вновь жалею всех и всё на свете.
Тянусь к теплу всем любопытством почек.
В жестянке – почвой сахарные грёзы.
Но в пятнах соли скомканный платочек
За пазухой. Засушенные слёзы.

А и в те же дни – у Аллы Липницикой…

Заправлена июльская обойма,
И каждый день доносится, как выстрел.
Наклеены цветочные обои
На весь периметр неба, леса, луга.
Пространство, плодородное, как пойма,
Горячий воздух заполняет быстро,
Подобно наводненью или ливню.
И, как сказать возможно в просторечье,
Мы безмятежно счастливы обое
Бежать, смеясь, и падать просто в речку,
Ловя движенья детские друг друга.
Соседский мальчик, я не позабыла
Тебя в глубоких наслоеньях ила.
Дожди, упавшие на Землю, грелись в бочке:
Чтоб вымыть голову, как в чайной церемонии,
Вода в тазу молчаньем наполнялась.
И жизнь дарила радость через малость:
В самих дождинках – отзвуки симфонии
И состраданья благостная жалость.
И прыгали в углу, визжа, щеночки.
Река к забору древнему стекала,
Река времён непроходима вброд,
Сквозь щели приближалась к бочкам вод
И, подложив точнейшее лекало,
Судьбы незрячей вырезала ход.

Пора бы и закругляться (а то ведь, так – и Новый год могу проворонить!).
Зараз ещё малость чего «волчаре» (а то – «волчищу») подсыплю. Матёрым!
Вот – пародия. Ей Богу – не увлекаюсь (пародиями)! Токмо – переклики. Но (туточки) – согрешил. Кому-куда вышло – затаюсь.

Есть на свете белки-летяги.
Есть вампиры и прочие мыши.
Но такой отвязной бодяги
Вряд ли вам доводилось слышать.
На Волчице топорщатся перья
И свинцом налилИсь её крылья.
Я и сам в это долго не верил.
– Не хватало ещё камарильи!
Только раз, аккурат на Святки,
Шёл я лесом, глубокой ночью.
Глядь: Волчица! Одне культяпки
Вместо лап за собой волОчит.
Ну, бывает. В капкан попала.
Присмотрелся: Она ж крылата!
Да вот перьев осталось мало.
Шерсть свалялась. Страшна, кудлата.
Я спросил: Что с тобой случилось?
Кем общипана и избита?
– А она: В подлеца влюбилась.
Да уж год, как в бегах. Забыта.
– Ужаснулся звериным чарам.
Аж мороз пробежал по коже!
Повстречаю того Волчару
И набью ему, гаду, рожу.
(6.06.2014)

А вот – о себе

А когда пиит – Волчара,
всяк рядится в янычары.
Кто – дрекольем, кто – хлыстом.
Не сховаться под кустом.
Нешто в Ёжики податься?!
Да годков скостить хоть двадцать.
Был я Вольф, а стал Барбос
от таких метаморфоз.
(4.08.2017)

Волчище...
Батюшки! У себя – как-то обошёл... Обидно!
Зато... Каюсь! Опять-таки – пародия. И в ней – без этой званки. Но в том, куда метилось, затесалось
«Очень русское» (моё)

Я ж мастак. Я обухом рыбачу.
Рифмы высекаю с топора.
Щуку очумелую дурачу,
Как народ дурачат «выбора».
Выйдешь с печкой во поле Емелей,
Слухать ветер в травах-ковылях.
Сердцем завороженным немея,
Вывернешь с обочины на шлях.
Звёздный ковш набычился кружалом.
Славно печка вымахает ход.
Русь моя! Восточная держава.
Ширь степей. Берёзок корогод.
(17.06.2020)

PS:
На верш «злодея» С. Ф. Елисеева

Oтжелтели скошенные пожни,
Клин последний в небе отгрустил.
Ах, Россия, нет тебя дороже,
Где бы я тобою не ходил.
Звёздной ночью речка тихо встала,
У ключей чернеет полынья.
Мелководье серебром сверкает,
Наступила русская зима
Обухом рыбачу. Эхом дальним
Отзовётся ельник молодой.
Хищница безжалостно, зубами,
Норовит мой укусить топор.
Ты не жмись к ногам, дружок давнишний,
Не скули и не лижи ладонь.
Не сорвёт с цепи тебя волчище,
Не утащит в лес за косогор...

Отчего, вдруг – «злодея»!? – Так он (С. Е.) тогда как-то Влада зацепил. Ну, я и вступился. Мабыть, и неуклюже...
А в самую жуть Волчище проскользнул у меня в «К Двойнику». Да и то – не от себя, а лишь по следам всё той же «Весьёгонской волчицы».

А. Л. Топорков: Русский волк-оборотень и его английские жертвы (Новое литературное обозрение, № 3, 2010)

В 1829 г. писатель и журналист О.М. Сомов (1793–1833) опубликовал в альманахе «Подснежник» повесть «Оборотень» (1829). Это произведение написано по мотивам фольклора, однако оно ни в коей мере не является его аутентичной записью. Автор вполне осознанно подчеркивает «небывалый» и фантастический характер сюжета; он обрамляет основной текст небольшим вступлением и эпилогом, имеющими иронический характер.
В одном из эпизодов повести колдун, старик Ермолай, превращается в волка, а его приемыш Артём тайком наблюдает за ним; после этого Артём и сам оборачивается волком, воспользовавшись для этого тем же способом, что и его приёмный отец. Таким образом, заговор органически вплетён в ткань повествования1. Приведём соответствующий фрагмент:
«Но довольно о тонкости простаков: посмотрим, что-то делает наш Артём.
Лепясь вдоль забора, прокрадываясь позадь кустов и, в случае нужды, ползучи по траве как ящерица, успел он пробраться за стариком в самую чащу леса. Середь этой чащи лежала поляна, а середь поляны стоял осиновый пень, вышиною почти вполчеловека. К нему-то пошёл старый колдун, и вот что видел Артём из своей засады, которою служили ему самые близкие к поляне кусты орешника.
Лучи месяца упадали на самый сруб осинового пня, и Артёму казалось, что сруб этот белелся и светился как серебряный. Старик Ермолай трижды обошёл тихо вокруг пня и при каждом обходе бормотал вполголоса такой заговор: «На море Океане, на острове Буяне, на полой поляне светит месяц на осинов пень: около того пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый. Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали и теплой бы с него шкуры не драли». Ночь была так тиха, что Артём ясно слышал каждое слово. После этого заговора старый колдун стал лицом к месяцу и, воткнув в самую сердцевину пня небольшой ножик с медным черенком, перекинулся чрез него трижды таким образом, чтобы в третий раз упасть головою в ту сторону, откуда светил месяц. Едва кувырнулся он в третий раз, вдруг Артём видит: старика не стало, а наместо его очутился страшный серый волчище. Злой этот зверь поднял голову вверх, поглядел на месяц кровавыми своими глазами, обнюхал воздух во все четыре стороны, завыл грозным голосом и пустился бежать вон из лесу, так что скоро и след его простыл»2.
1. Коровашко А.В. Заговоры и заклинания в русской литературе XIX—XX веков. М., 2009. С. 7—13.
2. Сомов О. Оборотень, народная сказка // Подснежник. СПб., 1829. С. 207–209.

Это – не столько камушек в огород Б. Т. Воробьёва. Просто отдадим должное более ранним «источникам». Хотя… И «камушек»-таки наваливается!

Мабыть, и хватит... А то ведь – повторяюсь (правда, в нашем «герменевтском» без повторов никак не обойтись).
В самый край.
Я ведь чую (ишчо как!) перекличье и в званках Человек – Волк.
И не раз к тому заряжал. Учитывая и греческое «антропос» (буквальное – то ли «оборотень», то ли «вывертень-ввертень-обращенец»).

31.12.2025
Уже от 1.01.2026.
Насчёт «перестарчества» Ла-Бурже я оговорился, махнув местами «а» и «р» – в «перестРАчество».
А хай так и застаецца! У прысмешку.
Самое «перестарок» мне чем-то кажется не только в «старость-старшинство», но и в «старательность». Тогда... Как бы – «перестаравшийся». Занадата!
А уже «перестРАчество»... Нешта ад майго моўнага (у посміх дазваляю сабе мешанку-пераблытню) «страціць». То бишь – «потерять».
Ну, так Перестарок и в самдель что-то теряет. По сравнению с тем же Переярком-молодёном. Да и просто – Матёрым.