Тени и ультрамарин

Лилия Гордеева проснулась от звона в висках. Не от настоящего звона, конечно, а от того внутреннего гула, что стоял в голове уже третью неделю. Дедлайн. Роман. Контракт. Публикация. Все ждали от неё очередного бестселлера — тёмного, психологического триллера, который заставит читателей не спать ночами. А она… она хотела писать о свете.

Она потянулась к ноутбуку, но взгляд упал на угол комнаты, завешанный старым покрывалом. Под ним стоял мольберт. Неприкосновенный. Запретный. Как труп в подвале собственной жизни.

Лилия была успешной писательницей. Лилией Гордеевой, лауреатом премий, автором, чьи книги расходились миллионными тиражами. Но была и другая она — та, что в тайне от всех, даже от своего агента и лучшей подруги, покупала тюбики с краской, кисти из беличьего волоса и грунтованные холсты. Та, что вместо построения интригующих сюжетов могла часами смешивать оттенки, пытаясь поймать ускользающий цвет вечернего неба над Москвой.

«Возможно, вы станете лучше, позволив себе быть тем, кто вы есть», — прочитала она как-то в одной старой, потрёпанной книге по философии искусства. Фраза засела в мозгу, как заноза. Какая глупость. Она и так была собой. Успешным, востребованным, сильным автором. Той, кем мечтала стать. Той, кем её хотели видеть родители, издатели, читатели.

Она открыла файл с рабочим названием «Бездна внутри». Героиня — следователь с тёмным прошлым, преследующая маньяка. Лилия механически вывела: «Тени в её кабинете сгущались, принимая очертания забытых страхов». И остановилась. Рука сама потянулась к блокноту на краю стола. В нём, между пометками о сюжетных поворотах и характеристиках персонажей, цвели акварельные незабудки. Нежные, почти невидимые. Позорная слабость.

Внезапно телефон взорвался трелью. Это был Марк, её агент.
— Лиля, привет! Как продвигается? Редактор уже нервничает, хочет первые главы.
— Всё хорошо, Марк. Работаю.
— Отлично! Знаешь, я договорился о большом интервью для «Культуры». Будешь говорить о новом романе, о своём методе вживания в сознание преступников… Ты же наш главный эксперт по тьме человеческой души.

Она закусила губу. Метод. Её «метод» заключался в том, чтобы по ночам, когда город затихал, открывать палитру и выписывать на холсте не тьму, а тот самый ускользающий свет — от фонаря на мокром асфальте, от экрана телефона в руках одинокого прохожего, от далёких окон в соседних домах, за каждым из которых своя драма, не обязательно кровавая. Часто просто тихая.

— Конечно, Марк. Договорились.
После звонка она не смогла вернуться к «Бездне». Вместо этого подошла к завешанному мольберту и сдёрнула покрывало.

На холсте, начатом месяц назад, был осенний парк. Но не тот, что можно увидеть на открытках, а парк в серый, дождливый день, где последние листья прилипли к асфальту, как забытые письма. В работе была глубина, игра полутонов, эмоция, которую она никогда не могла выразить словами. И в центре — фигура человека, спиной к зрителю, смотрящего в серое небо. Фигура была почти абстрактной, но в ней читалось одиночество, которое не было ни зловещим, ни мелодраматичным. Оно было просто… человеческим.

Рука дрогнула. Она взяла кисть, смешала на палитре ультрамарин с каплей белил и легким движением добавила в небо над фигурой крошечный просвет. Намёк на то, что дождь когда-нибудь кончится.

Вечером, во время интервью в студии, ведущая, элегантная женщина с проницательным взглядом, спросила:
— Лилия, ваши персонажи всегда несут в себе глубокую травму, которая движет ими. Вы исследуете самые мрачные уголки психики. Откуда вы черпаете это понимание? Это тяжёлая ноша?

Лилия смотрела в объектив камеры и видела за ним не свет софитов, а тот самый просвет в сером небе на своём холсте.
— Я думаю, — начала она медленно, нарушая заученный сценарий, — что мы часто путаем глубину с мраком. Травма — не обязательно тьма. Иногда это просто… шрам. А шрам — это доказательство того, что рана зажила. И источником понимания может быть не только погружение во тьму, но и попытка уловить свет, который пробивается сквозь неё. Даже самый слабый.

В студии повисла лёгкая пауза. Ведущая удивлённо приподняла бровь, но быстро подхватила:
— Поэтично. Значит, в новом романе мы увидим не только тьму?
— В новом романе… — Лилия сделала глубокий вдох, чувствуя, как под ногтями, тщательно отмытыми от краски, будто зачесалось. — Я ещё в процессе. Но, возможно, там будет больше… ультрамарина.

После эфира телефон взорвался. Первым был взволнованный Марк:
— Лиля, что это было? «Ультрамарин»? Мы же договорились о мрачном, напряжённом… Ты что, хочешь писать о художниках теперь?
— Марк, — голос её прозвучал тише, но твёрже, чем обычно. — Я хочу писать правду. Какую-то другую правду.

Она отключила звонок и пошла домой пешком. По пути зашла в художественный магазин и купила большой холст и тюбик чистого, яркого ультрамарина. Не для того, чтобы подмешивать в серое небо. А чтобы написать море. То, которого она никогда не видела, но чувствовала внутри.

Ночь она не спала. Но не над рукописью. Она писала. Кистью. На новом холсте рождалось бурное, синее, неистовое море. Оно не было мирным. Оно было живым, полным силы и свободы. А на самом краю холста, на скале, которую она только начала намечать углём, должна была быть крошечная фигурка. Не спиной. Лицом к шторму. И в руке у неё — не оружие, не детективский значок, а кисть.

На рассвете, когда краски начали подсыхать, а глаза слипались от усталости, Лилия села за ноутбук. Она открыла новый документ. Не «Бездну внутри». Она назвала файл «Просвет».
И написала первые строки: «Анна проснулась от того, что в щель между ставнями пробился луч солнца и упал прямо на тюбик с краской, забытый на столе. Он был цвета, которого не было в её чёрно-белом мире расписаний, отчётов и долгов. И в этот миг она поняла, что больше не может…»

Лилия откинулась на спинку стула, глядя на две свои работы: на бушующее синее море на мольберте и на первые строчки новой истории на экране. В горле стоял комок, но это не был комок отчаяния. Это было что-то другое. Что-то цельное.

Возможно, они были правы, те старые философы. Возможно, она действительно станет лучше. Не успешнее, не знаменитее. А именно лучше — честнее, целостнее. Позволив себе быть не только Лилией Гордеевой, признанным мастером литературной тьмы, но и той, другой — художницей, влюблённой в ультрамарин, в свет, в крошечные просветы в сером небе.

Она подошла к окну. Над Москвой всходило солнце, размывая ночные тени. Лилия улыбнулась. Впервые за долгое время — легко, без горечи. Впереди был сложный разговор с Марком, с издателем, с читателями, ждущими очередного триллера. Но впереди была и эта история. И это море.

Она позволила себе быть собой. И в этой разрешённой правде родилось нечто новое. Ещё не книга, ещё не картина. Но обещание. Обещание того, что всё только начинается.