Невидимка

Он умел становиться невидимым. Не в буквальном смысле, конечно. Его тело занимало место в метро, отбрасывало тень под солнцем, его голос был слышен, когда он отвечал на вопросы. Но его «я» — то самое, что бьется в груди, мечтает, боится, хочет кричать или петь — растворялось в воздухе, как пар от дыхания на морозе. Егор был мастером по растворению.

Все началось со школы. «Посмотри на Петю, он как аккуратно тетради ведет!» — и Егор сгибался над своими, выводя буквы до крови в пальцах. «Маша какая талантливая, на скрипке играет!» — и он бросал свои рисунки, которые ему самому нравились, и шел на ненавистные уроки музыки, чувствуя лишь стыд за фальшивые ноты. Мир стал гигантским зеркалом, разбитым на тысячи осколков, и в каждом отражался кто-то лучше, правильнее, успешнее. Он бегал, пытаясь собрать из этих осколков чужое идеальное отражение, теряя по дороге свои.

К тридцати годам у него была хорошая работа (как у однокурсника Максима), правильная квартира в сером доме (как в рекламе «успешной жизни»), умеренное хобби (фотография, потому что все вокруг увлекались фотографией). И постоянная, ноющая боль под ложечкой — страх. Страх сказать что-то не то, надеть не то, выбрать не тот фильм для просмотра в компании. Страх того, что подумают другие. Этот страх был его тенью, его надзирателем и единственным верным спутником.

Переломным стал ничем не примечательный четверг. На корпоративе, наблюдая, как коллеги легко и непринужденно общаются, он ловил себя на мысли, что анализирует не их шутки, а свою реакцию на них: «Достаточно ли я улыбнулся? Не кажется ли мой смех наигранным? О Боже, они сейчас говорили о новом сериале, а я его не смотрел, они решат, что я отсталый».

В туалете, умываясь, он посмотрел в зеркало. И увидел пустоту. Глаза смотрели на него, но за ними не было ничего знакомого. Ни страсти, ни злости, ни даже грусти. Просто ровная, выглаженная плоскость, как у манекена. В этот момент его охватила не тревога, а леденящий ужас. Он не боялся смерти. Он боялся, что уже умер, а никто даже не заметил.

Не помня как, он оказался на набережной. Шел дождь, было пустынно. На дальней скамейке под растопыренным зонтом-грибом сидел старик и что-то яростно рисовал в альбоме. Егор присел на другую скамью, чувствуя, как вода просачивается сквозь ткань брюк. Ему было все равно.

— Промокнешь, — прокряхтел старик, не отрываясь от альбома.
— Неважно, — честно ответил Егор.
Старик поднял на него глаза. Они были пронзительно синими, вопреки возрасту.
— Вид у тебя, парень, как у пустого кошелька. Все потратил?
— Что? — Егор не понял.
— Себя. Выглядишь, будто раздал себя по кусочкам всем встречным и теперь самому ничего не осталось.

От этих слов в груди у Егора что-то ёкнуло, будто сломанный механизм вдруг попытался запуститься.
— А как… как не раздавать? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, по-детски беспомощно.
Старик хмыкнул, оторвал лист и, смяв, швырнул его в мокрую реку.
— Видишь? Мой рисунок. Мне не понравился. Кому-то там, — он мотнул головой в сторону города, — он мог бы и понравиться. А кому-то нет. Но это мое «не нравится» перевесило все их возможные «нравится» и «не нравится». Потому что это МОЙ рисунок. И МОЯ река его унесет.

Он закрыл альбом и посмотрел прямо на Егора.
— Самый страшный prison — это тюрьма чужих взглядов. Ты сам себя в нее посадил и сам же сторожишь. Ключ-то у тебя в кармане. Просто перестань бояться, что охранник (это ты же!) на тебя накричит.

Старик ушел, оставив Егора под дождем. Но внутри что-то сдвинулось. Не прозрение, нет. Скорее, ожесточение. Усталость от самого себя.

На следующий день на совещании начальник предложил «скинуться» на подарок вице-президенту — дорогую, бессмысленную статуэтку. Все закивали. Егор всегда кивал.
— Я не буду, — вдруг сказал он. Голос был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота.
В комнате повисла тишина. Все смотрели на него с недоумением.
— Это… нецелесообразно, — добавил он, глядя в свои бумаги, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Он ждал осуждения, насмешек.
— Ну… ладно, — пожал плечами начальник. И перешел к следующему вопросу.

Мир не рухнул. Никто не вызвал его на дуэль. Просто в его внутренней тюрьме дрогнул один прут решетки.

Он начал с мелочей. Перестал покупать одежду «как у всех». Надел старую, выцветшую футболку с принтом забытой рок-группы, которую обожал в юности. В кафе заказал не «как обычно», а то, что действительно хотелось — вишнёвый пирог, хотя это было «не по-мужски». Пирог был невероятно вкусным.

Он снова начал рисовать. Не для Instagram, не для показухи, а для себя. Кривые линии, странные цвета, абстракции, которые были понятны только ему. Мир на рисунках был искаженным, болезненным, но это был ЕГО мир.

Люди стали реагировать. Кто-то из «друзей» отдалился, назвав его «странным». Коллеги перешептывались. Но появились и другие. Девушка из бухгалтерии однажды сказала: «Мне нравится твоя футболка, настоящая». А новый знакомый на выставке (куда Егор пошел один, вопреки паническому страху) долго разглядывал его наброски в блокноте и сказал: «В этом есть боль. И правда. Редко сейчас такое видишь».

Егор не стал другим человеком. Он стал собой. И это было больно, как рост новых костей. Страх не исчез. Он просто перестал быть командиром. Теперь это был просто фоновый шум, как гул города за окном.

Однажды вечером он стоял на той же набережной. Закат разливал по небу акварель — малиновую, золотую, сиреневую. Он достал маленький блокнот и стал быстро зарисовывать, пытаясь поймать ускользающее небо. Рядом остановилась мать с ребенком.
— Смотри, сынок, художник, — тихо сказала женщина.
Мальчик, лет пяти, подошел ближе и уставился на рисунок широкими глазами.
— А почему солнце у него зеленое? — громко спросил он.
Егор вздрогнул. Старая тревога, как когтистый паук, шевельнулась в груди: «Он осудит. Скажет, что я не умею».
Но он посмотрел на свой рисунок. Да, солнце он сделал зеленой точкой. Потому что так чувствовал этот момент — пронзительно-ярким, неожиданным, как весенний росток.
— Потому что сегодня оно для меня именно такое, — ответил Егор, глядя мальчику в глаза.
Мальчик задумался, а потом широко улыбнулся.
— Круто! — сказал он и побежал дальше.

Егор усмехнулся. Он не стал знаменитым. Не стал богатым. Его жизнь не превратилась в голливудский фильм. Но он, наконец, стал видимым. В первую очередь — для себя. А когда ты видишь себя, тебе уже не важно, насколько четко тебя разглядывают другие. Ты просто есть. И этого достаточно.

Он дорисовал зеленое солнце и пошел домой. Не растворяясь в сумерках, а, наоборот, оставляя в них свой четкий, пусть и не идеальный, след.