Пыль и осколки

Тетради пахли мелом, детским потом и слезами. Юлия проверяла их даже во сне – строчки из сложноподчиненных предложений и кривые дроби плыли перед глазами, сливаясь с обоями их маленькой «двушки». Работа не заканчивалась никогда. Школа, дом, чайник на кухне, вечно ждущий своего часа, и тишина, прерываемая только скрипом ее ручки.

Юрий приходил поздно, пахнущий ветром, холодом и чем-то чужим, едким – то ли мусором с городской свалки, где он работал, то ли дешевым парфюмом. Он мылся долго, вода гудела в трубах, а Юлия выводила на полях тетрадей: «Молодец!» или «Будь внимательнее!».

Она знала. Не фактами, не смсками, не уликами. Она знала кожей, уставшей от бессонных ночей, спиной, чувствующей его отворот в постели. Знание висело в воздухе их квартиры, как мелкая пыль после его прихода. Но тетради, звонки от родителей, отчеты – все это было плотным коконом, в котором не было места для скандала. Проще было не знать окончательно, не называть вещи своими именами. Проще было быть вечно занятой.

Ее смерть была тихой и будничной, как и вся ее жизнь. Инфаркт за проверкой годового контрольного диктанта. Она просто положила голову на стопку тетрадей и закрыла глаза. На листе самого отстающего ученика, Вовы Сидорова, осталось неоконченное красное подчеркивание.

На похоронах плакали коллеги и ученики. Юрий стоял у гроба, огромный, неловкий, в невероятно новом пиджаке, и смотрел куда-то поверх голов. Казалось, он ждал, когда эта процедура закончится, и он сможет, наконец, глубоко вдохнуть.

И он вдохнул.

Первое время была странная, оглушающая тишина. Больше не скрипела ручка по ночам. Не шелестели страницы. Не горел свет над столом в гостиной. Теперь он приходил домой, когда хотел. Чаще – глубокой ночью, иногда – под утро. Хлопал дверью, включал свет в прихожей, где еще висело ее старое, выцветшее пальто (он так и не решился его выбросить), и чувствовал… ничего.

Он продолжал собирать мусор. Проезжал на своем желтом «КамАЗе» по спящим утренним улицам, механически опрокидывая контейнеры. Потом стал задерживаться после смены. Теперь ему не нужно было торопиться, не нужно было отмываться до стерильности, чтобы не нарушить хрупкую, пыльную чистоту ее мира. Он был свободен.

И девушки «легкого поведения», которых он знал по именам и предпочтениям, стали не тайной, а законным досугом. Он приводил их теперь домой. Смех, чуждый этим стенам, звенел на кухне, где Юлия варила кашу для завтрака. В спальне пахло теперь не лекарствами и усталостью, а алкоголем и чужими духами.

Он думал, что это свобода. Что он вырвался. Что победил в этой тихой, необъявленной войне.

Но однажды, вернувшись под вечер один, он увидел луч закатного солнца, пробивавшийся сквозь пыльное окно в гостиной. Он лег точно на стол, где еще лежала стопка непроверенных тетрадей, принесенная коллегой Юлии через неделю после похорон. Юрий сел на ее стул. Раскрыл первую тетрадь. Кривые буквы, старательный почерк. И красные чернильные пометки на полях, ее рука: «Не торопись. Думай».

Тишина вокруг была уже не освобождающей. Она была гулкой, как пустота. Он огляделся. Пыль лежала толстым слоем на всех поверхностях. Пустые бутылки под столом. Одежда, его и чужая, на стульях. Занавески, которые она так любила, были задёрнуты, и в комнате царил полумрак, нарушаемый только этим навязчивым лучом солнца, в котором кружились мириады пылинок.

Он вдруг с ошеломляющей ясностью понял: он по-прежнему собирает мусор. Только раньше он оставлял его на свалке за городом. А теперь привозил сюда, в этот дом, который когда-то пах чаем и книгами. Он наполнял пространство, которое она когда-то наполняла смыслом и тихим светом, отходами – бытовыми, телесными, душевными.

Его свобода оказалась просто более просторной клеткой. И самым страшным мусором, который он собрал и бережно хранил, была эта самая свобода – липкая, бессмысленная, одинокая.

Юрий вышел на балкон, закурил. Внизу проезжал его коллега на такой же желтой машине, громыхая пустыми контейнерами. Звук был знакомым, утешительным. Он потушил сигарету, вернулся в комнату, прошел мимо стола с тетрадями, не глядя. Заварил себе крепкий чай в ее любимой кружке с надписью «Лучшему учителю». Сегодня пятница. А в пятницу вечером у Людки из «Салюта» был день рождения.

Жизнь продолжалась. Он был свободен. Он собирал мусор. И девушек. И дни. И ночи. И бесконечное, ничем не заполняемое пространство внутри, которое с каждым днем становилось все больше, похожим на огромную, бездонную свалку, где ветер гулял меж груд выброшенных, ненужных вещей.