Нет

Дима привык измерять жизнь квадратными метрами. Метрами своего кабинета на 32-м этаже стеклянной башни, метрами загородного особняка, где в залах гуляло эхо, и безразмерными, пустыми километрами между ними, которые он преодолевал в молчании черного автомобиля. У него было всё: холодный дизайн, горячие акции, деньги, которые плодились сами, пока он спал в своей безупречной спальне. И он думал, что счастье — это именно оно. Когда у тебя всё есть и тебе уже ничего не нужно. Не нужно желать, не нужно просить, не нужно бояться потерять. Абсолютный, стерильный покой.

Этот покой оказался похож на тонкий, но прочный бархат, которым обтянули гроб.

Падение было стремительным, как лифт с обрезанным тросом. Доверенный партнер, роковая сделка, тихий увод активов. Банки, некогда заискивающие, стали вежливо-непреклонны. Имущество, в которое он вкладывал душу (казалось, что вкладывал, но это была лишь иллюзия), ушло с молотка. Он остался на голой земле своей новой реальности: комнатка в старом доме на окраине, пахнущая сыростью и чужими жизнями, и оглушительная тишина. Не та, благородная тишина особняка, а удушающая, зияющая пустота ненужности. Никто не звонил. Мир, который вертелся вокруг него, оказался проекцией на экране. Экран погас.

Именно в этой комнате его нашла Старуха. Не она его — он её. Ей принадлежала соседняя квартирка, а ему казалось, что весь подъезд. Она постучала, чтобы попросить помочь вкрутить лампочку — стул шатался, а сын приезжал только по воскресеньям. Дима, машинально, с остатками автоматической вежливости из прошлой жизни, помог. А потом остался пить чай с дешёвым персиковым вареньем. И она, не глядя на него, размешивая ложечкой в стакане, хрипло спросила:
— А оказалось?

Он тогда выдохнул то, что копилось неделями, не понимая, как сформулировать эту боль. И получился афоризм, точный и горький: «Оказалось, счастье — это когда ты кому-то нужен. И когда у тебя есть, что дать. Не деньги. Себя».

Старуха, Алевтина Петровна, кивнула, как будто он выдал не откровение, а аксиому, таблицу умножения. С этого кивка всё и началось.

Он стал нужен. Сначала ей: починить текущий кран, сходить в аптеку, прочитать вслух газету (зрение подводило). Потом её соседке, вдове с больными ногами, — принести тяжёлую сумку из магазина. Потом мальчишке из подъезда, которого все дразнили «ботаником», — защитить от хулиганов, не кулаками (кулаки были у него отлично натренированы в спортзале, который он потерял), а просто взрослым, внушительным видом и низким голосом. Он говорил: «Пошли отсюда». И они уходили.

У Димы появился график. Не биржевой, а человеческий. Во вторник — сопровождать Алевтину Петровну в поликлинику. В четверг — помогать в библиотеке, куда его порекомендовала та самая соседка (оказывалось, у него был красивый почерк и он умел систематизировать). В субботу — играть в шахматы с сыном Алевтины Петровны, угрюмым сантехником Валерием, который сначала смотрел на него с подозрением, а потом стал уважительно называть «Димон».

Он давал. Не деньги. Он давал время. Силу. Внимание. Умение слушать, которое в нём открылось, как родник в иссохшей земле. Он заново узнал вкус еды — не в ресторане, а за кухонным столом, заваленным старыми фотографиями, которые они разбирали с Алевтиной Петровной. Он снова почувствовал тепло — не от камина, а от старенького обогревателя, у которого они грели ноги, и от чашки чая, которую ему ставила перед собой соседская девчонка Катя, делая уроки под его присмотром.

Однажды поздним вечером, возвращаясь от Алевтины Петровны, он остановился под своим подъездом. В окне его комнаты горел свет. Это горел свет его комнаты. И он вдруг с физической ясностью осознал: там его ждут. Не ждут расчёта по счетам, не ждут подписания контракта. Ждут его. Диму. Человека, который вкручивает лампочки, носит сумки и может объяснить квадратные уравнения. Сердце сжалось не от спазма старой тоски, а от нового, незнакомого чувства. Оно было острым, почти болезненным, и бесконечно тёплым. Это и был тот самый «он», который у него теперь был. Он сам. И этот «он» был нужен.

Прошло два года. Однажды к нему на порог библиотеки, пахнущей пылью и старыми переплётами, пришёл тот самый партнёр, что когда-то обокрал его. Он выглядел помято, но дорогой костюм сидел на нём всё так же идеально.
— Дим, — сказал он, избегая глаз. — Я нашёл тебя. Слушай, всё было ошибкой. Я могу всё вернуть. Ну, не всё, но большую часть. У меня новый проект. Нужны твои мозги, твоё имя. Мы снова на взлёте.

Дима слушал, глядя на полку с ветхими томами. Он вспомнил биржевые графики, адреналин сделок, вкус дорогого виски. Вспомнил власть. И пустоту после неё. А потом он представил лицо Алевтины Петровны, когда он принёс ей вчера её любимые пирожные «Картошка». Представил радостный крик Кати, получившей пятёрку за ту самую контрольную по алгебре. Представил, как завтра ему нужно будет везти Валерия на дачу — помогать с дровяным сараем.

Он посмотрел на бывшего партнёра, на его маску делового предложения, за которой сквозила паника и расчет.
— Нет, — спокойно сказал Дима. — У меня уже есть проект.
— Какой? — недоверчиво буркнул тот.
— Я кому-то нужен, — ответил Дима. — И у меня есть, что дать. Это всё.

Он развернулся и пошёл вглубь библиотеки — туда, где его уже ждала старушка-хранительница с новой стопкой книг, которые нужно было внести в каталог. Он шёл на свой взлёт. Медленный, несуетный, настоящий. Туда, где его ждали.