Хранитель и трещина в половице

В доме на тихой улице, где скрипели половицы и печка дышала теплым, хлебным запахом, жил Лешко. Не лесной дух, а самый что ни на есть домовой. Он был не мохнатым и не страшным, а похожим на старенького деда, вылепленного из печной золы, сухих трав и лунного света. Его бородка была из пыльных паутинок, а глаза — как две углинки, теплые и умные.

Лешко обожал свой дом. Он знал каждый его стон, каждый скрип. Он ладил с кирпичами в печи, убаюкивал на ночь сквозняки, чтобы они не выли, и шептал утешения старому дубовому столу, когда тот слишком громко трещал под тарелкой с горячими щами. Дом платил ему взаимностью: зимой здесь было по-особенному уютно, летом — прохладно, а сон на большой кровати под самой крышей был сладок, как мед.

Но беда пришла, откуда не ждали. Старых хозяев, семью Глуховых, где росли трое детей и всегда пахло пирогами, сменила молодая пара — Марина и Алексей. Они привезли с собой мир белого пластика, холодного стекла, мерцающих экранов и вечной спешки. Они не пели за работой, не ставили тесто в теплый угол, не разговаривали с домом. Они «функционировали» в нем.

Лешко затосковал. Он пытался помочь, как умел: находил потерянные в соседней комнате наушники, укладывал провода в аккуратные кольца, отогревал пятно на любимом кресле Алексея. Но они ничего не замечали. Марина, дизайнер, нервно кликала мышью, Алексей пропадал на работе. Дом наполнялся не живой жизнью, а напряженным молчанием, прерываемым короткими, какими-то деловыми разговорами. А потом и они смолкли.

Лешко сидел на лестнице, ведущей на чердак, и чувствовал, как дом потихоньку заболевает. От недостатка смеха, от избытка тишины. Самая главная трещина появилась не на стене, а между двумя людьми, которые спали спиной к спине на большой кровати.

И тогда Лешко решился. Он не мог смириться с гибелью дома. Он собрал все свое маленькое могущество.

На следующее утро Марина, вставая с кровати, не наступила на разбросанные тапочки — они аккуратно стояли парой. Аромат свежесмолотого кофе (хотя кофеварка была запрограммирована на семь утра, а сейчас было шесть) нежно потянулся из кухни. Алексей, открывая ноутбук, обнаружил, что тот, вопреки всем законам, уже подключен к принтеру, с которым вечно были проблемы.

— Странно, — пробормотал он.

— Очень, — отозвалась Марина, вдыхая кофейный запах и с удивлением замечая, как первый луч солнца падает точно на забытый ею на подоконнике букетик засушенной лаванды.

Лешко не остановился. Он устроил «пропажу». Пропал важный для Алексея флеш-накопитель. Алексей ворчал, роясь в столе. Марина, проходя мимо, машинально заглянула в ящик комода с бельем.

— Может, здесь? Иногда ты…
Она замерла. В ящике лежала не флешка, а их старая, потрепанная свадебная фотография. Они смеялись на ней, облитые августовским солнцем. Алексей подошел, посмотрел через ее плечо. Тишина повисла уже не холодная, а какая-то натянутая, звенящая.

— Помнишь, как твоя бабушка говорила, что в новом доме надо хлебом-солью обойти? — неожиданно сказала Марина.
— А мы даже нормально не отметили новоселье, — глухо отозвался Алексей.

Флешка нашлась вечером, аккуратно лежащей на стопке книг по истории деревянного зодчества, которые Алексей купил и забыл.

Апофеозом стала суббота. Марина решила испечь печенье. Решила вдруг, импульсивно, будто что-то толкнуло ее к пакету с мукой. Но в суматохе она забыла про духовку. Запах гари пополз по дому.

Первым среагировал Алексей. Он бросился на кухню, выхватил противень. Печенье было испорчено. Они стояли среди клубов дыма, и Марина вдруг расплакалась — не от испорченного печенья, а от всего. От тишины, от спешки, от этой трещины.

И тут случилось чудо. Самая большая половица у печки, та самая, что всегда молчала, вдруг издала громкий, протяжный, почти музыкальный скрип: «У-у-ух…»

Алексей и Марина замерли. Скрип повторился, но уже мягче, успокаивающе.

— Это… это дом? — прошептала Марина.

Алексей, не отпуская дымящийся противень, нелепо обнял ее одной рукой.

— Похоже, что он хочет нам что-то сказать.

В тот вечер они впервые за долгое время ужинали при свечах, а не при свете мониторов. Говорили мало, больше молчали, но это была другая тишина — мирная, зализывающая раны.

А Лешко, невидимый, сидел на своей любимой потолочной балке и смотрел на них. Он видел, как Алексей поправил плед на плечах Марины. Видел, как она улыбнулась. Тепло от печки, наконец-то растопившейся по-настоящему, мягко разливалось по комнате, выгоняя сырость не только из углов, но и из сердец.

Он был всего лишь дух, хранитель очага. Он не мог мирить людей словами. Но он мог напомнить им о запахе кофе, о скрипе родных половиц, о тепле, которое рождается не от батареи, а от взгляда, брошенного через стол. Он мог сделать дом Домом. А уж Дом, если в нем живет рачительный хозяин, и сам знает, как помочь дружной семье. Нужно только вовремя подать знак. Например, скрипнуть самой главной половицей.