Трилогия о повапленных гробах

Вступление

Решительным движением длани своей он отворил дверь одной из душных комнат моего маленького дома. Вытянутая рука его держала за волосы извивающуюся, окровавленную голову, лицо которой покрыто древесной коркой. Он кинул голову на пол с силою великой, оросив желтою жидкостью потёртый линолеум. Походящая на осьминога из-за шевелящихся корней, торчащих из затылка, голова, несмотря на полученный урон, не потеряла своей природной резвости и тут же ретировалась, цепляясь корнями за неровности пола, в правый угол комнаты, забившись под кровать.               
Муж правый, пылая ревностью к правде Божией, обличал нас, собравшихся в комнате той, лжецов такими словами: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь повапленным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония »
 
И никто не смел ему возразить.
Ибо не имел он порока, ибо истина в глаголах его…





Поэма 1  Воспоминания утопленника (2021-2022)


Песнь 1 Сновиденье

(записано сие со слов Савелия)

И опять возникли чувства
Ностальгии и безумства
В голове моей больной,
Будто снова ты со мной.

Как чудна была та встреча...
Как всему противореча,
Ты предстала перед мной
В день тот давний, роковой...

Обнажить воспоминанья
Не могу без содроганья,
Без катящихся из глаз
Слёз, как вспомню в всякий раз.

Помню, в светлую ту пору
Я бродил среди простору.
Трав там множество росло,
Было радостно...тепло...

Вдруг, тот дол переменился,
Мрачным лесом обратился.
Зелень, падшею листвой,
Стала, день сменился тьмой.


«Леса мрак... где свет долины?...»
В ступор впал от сей картины.
И минут лишь через пять
Смог я вновь душой воспрять.

Крестно знаменье содея,
До конца душой не веря
В происшедшее со мной,
Я пошёл лесной тропой.

Долго я ходил по кругу,
Каждому пугаясь звуку,
Правую искав стезю
В тёмном, сумрачном лесу.

Страхом обдало сознанье,
Я оставил упованье,
Бросив все свои труды
Правый путь во тьме найти.

Сбросив темп и встав понуро,
Я окинул лес угрюмо
Взглядом, и сошёл с пути—
Я устал вперёд идти.

Упершись спиной в ствол, ели,
Сел, прижав к груди колени,
И слились мы — лес и я —
Внешний мрак и тьма нутра.

Помрачилося сознанье,
Страх сковал, сперло дыханье,
Ужас обуял меня—
Будто я схожу с ума.

Вдруг, в дали, во мраке где-то
Я увидел лучик света.
Чрез деревья и кусты
Приближался он в ночи.

Тусклый лучик чрез минуту
(Уж, наверное, не буду
Это я, сказав, лжецом)
Стал подобен солнцу он.

Страх, меня терзавший прежде,
Уступил в душе надежде,
Что в светлеющем луче—
Окончанье этой тьме.

Луч приблизился вплотную,
Разрезая мглу ночную,
Всё в округе осветя
Светом, солнцам равным ста.

И, прищурившись, смотревши,
Всей душой остолбеневши,
В стену белого огня
Колыхнулся духом я.

Разобрав в том сгустке света
Очертанье силуэта,
Изменился мир сей вновь.
Вдруг, застыла в жилах кровь.

Обратилось то пыланье
В лампы тусклое сиянье,
Что держалась перед мной
Чьей-то тонкою рукой.

В той минуте полуночи
Вверх возвёл свои я очи,
Чтоб утих тревоги дух,
Ускорявший сердца стук.

Что увидел пред собою,
Сложно описать строкою.
Виноват не страх тиши,
Но избыток чувств души.

Всплывший предо мною образ
Подавил тревоги голос.
В метре от себя в тот миг
Девичий увидел лик.

Как в оковах, но свободна,
Лёд, но пламени подобна:
Холодность в чертах лица,
Но полны тепла глаза.

И полно сей провиденье
Доброты и снисхожденья.
Духом мягка и скромна,
Но решимость в ней видна.

Хрупка телом, невысока,
Карий цвет её был ока.
Власы по плечо длиной
И черны, как будто смоль.

Вот такое описанье
Создал я в своём сознанье
За секунду лишь в той мгле
О том милом существе.

Надомной творенье света,
В ожидании ответа,
Словно камень, замерла,
Изучающе смотря.

Смерть в физическом обличье,
В ужасающем величье,
Я увидеть был готов.
Но итог сей был таков...

Что из этих страшных терний,
Где на смену мгле вечерней
По исходу срока дня
Уж давно ступила тьма,

Вместо дьявола во плоти,
Что точит во гневе когти,
Вышла в этот тёмный час
Та, о ком веду рассказ…

Сильно этому смутившись,
Всей душою удивившись,
Покрасневши будто рак,
Я подать пытался знак.

Но та грация девичья
И моё косноязычье...
Вопрошению в ответ,
Откровенный нёс я бред.

Женский взор той чащи дикой
За поднятой мной шумихой
Наблюдал, так не таясь,
Будто надомной смеясь.

И на все мои вопросы,
На бесплодные допросы
Лишь сказала только «Тссу...»,
Пальчик приложив ко рту.

Как любимых, что разлука
Отдалила друг от друга,
Лишь чрез долгие года,
Снова вместе их сведя,

И при самой первой встрече,
Потеряв своей дар речи,
Смотрят в новые черты
Старого ища следы, —

Так и мы под стволом ели,
В полной тишине смотрели
С душ раскрытыми дверьми,
Будто бы знакомы мы.

Как душевно! Как сердечно!
Эх...Ничто не длится вечно.
Как бы не хотелось им
Жизни миг не удержим.

То прелестное созданье,
Что души предмет пыланья,
В полуночной тишине
Протянула руку мне.

За её я руку взявшись
И с земли сырой поднявшись,
Отряхнулся от песка—
Девушка вперёд влекла.

Через терн и лес еловый,
Доброй сущностью ведомый,
Что надежду мне даёт,
Продвигался я вперёд.

Я оглядывался чутко,
Всё вокруг мне было жутко:
Стал казаться лес иным,
Шобуршащимся — живым.

Колыхнулась ветка древа
Ветром, птица ввысь взлетела,
Треск кустов и чей-то вой
Там, где раньше был покой.

Вздрогнув, потакая звуку,
Взял я спутницу за руку,
Телом всем прижавшись к ней, —
Так и шли средь древ и пней.

Осень стала вдруг зимою,
Но а мы всё той тропою
Продвигаемся чрез снег—
Мир в моих глазах не блек.

Холодны ветра те были,
Но она давала силы,
Игнорируя тот гнёт,
Продолжать идти вперёд.

Два часа минуло сроку,
Как ступил на ту дорогу.
Ход давался мне с трудом...
Фуф... Вдали виднелся дом.

Небольшой, украсил холмик...
Нет, ни дом... скорее домик,
Что из брёвен сотворён,
Сделан был добротно он.

Шаг за шагом понемногу
К дому подошли порогу.
«Подожди чуток, милок», —
Молвил нежный голосок.

Чрез одно мгновенье только
Отворилась дверь тихонько,
И шагнули мы вдвоём,
Не колеблясь в тот проём.

Комната совсем пустая,
Пелена висит густая
В вышине у потолка,
Излучая свет слегка.

То невиданное диво
В тот момент не удивило
Измождённого меня.
Сел я на пол у окна.

Здесь тепло и так спокойно,
Я расслабился невольно.
Больше я сидеть не мог—
Я, забывшись, на пол лёг.

Вскоре девушка присела
У недвижимого тела,
Ручкой хрупкой поманя
Истощённого меня.

Кисти ласковым движеньям
Вняв, припал к её коленям
Грузной головой своей.
«Обходись со мной нежней.

Будто бы забыв былое,
Говорить тебе такое
Было б нагло — знаю я,
Но послушай ты меня.

Затянула разум ряска,
Лишь твоя способна ласка
Возродить душевный свет,
Что потух под гнётом бед».

Говорил ей, засыпая:
«Ты мне стала как родная,
Словно мать или сестра,
Ты от моего ребра.

Хоть недавно мы знакомы,
Нас сроднили буреломы.
Поделись руки теплом
Ты с моим холодным лбом.

Смолк, тепло руки почуя,
Головой, душой смакуя,
Произнёс я, не стерпя,
Мысль свою: «Люблю тебя!

Я люблю тебя всецело!
Душу, разум твой, и тело,
Каждую твою черту...»
Молвил в сонном я бреду.

Лепестки роняют розы —
Также как струились слёзы
С глаз её в ответ сиим
Пламенным речам моим.

Радостно и очень грустно,
Мне не передать то устно,
Мне не описать в стихах, —
Чушь одна лишь на устах.

И, поддавшися дремоте,
На её коленках, вроде,
Услыхав какой-то звон,
Провалился в крепкий сон.
                …
Я проснулся на кровати.
Разобраться в деле ради,
Я привстал и оглядел
Комнату, где я сидел.

На стене сей помещенья
Был ковёр для украшенья,
Столик письменный в углу
С стулом, на его полу

Был линолеум постелен,
Шкаф стоял, к стене приделан
Телевизор небольшой,
Звон, мой нарушал покой.

То на тумбочке будильник,
Рядом с ним стоял светильник,
Полутьму он освещал
Тусклым светом. Я молчал.

Вышел я из полудрёма.
Всё мне здешнее знакомо:
Это комната моя,
В доме сем моя семья.

Замер. В голове догадка
Появилась. Как же гадко
На душе мне с тех времён!
«Неужели это сон?..

Вся та жизнь мне лишь приснилась?..»
По щеке слеза катилась.
Стал холодным тёплый взгляд
Скорбной грустью я объят.

С этих пор прожил неделю,
Но в душе своей лилею
До сих пор— любви оплот —
Образ непорочный тот.

Я на встречу уповаю
И опять к тебе взываю
В мраке комнаты пустой:
«Ты, прошу, вернись... постой...

Ты ведь просто сновиденье,
Мимолётное мгновенье.
Почему же больно мне,
И все мысли о тебе?..

Только импульс нервных связей,
Ты лишь плод моих фантазий.
Понимаю это я,
Но мне грустно без тебя...»





Песнь 2 Явь

Он мчится к Лавру, чья листва скрывает
Язвительный для уст, горчайший плод,
Что раны больше жжет чем исцеляет.
Ф Петрарка

(записано сие со слов Савелия)

Я проснулся рано утром.
Многим вид мой схож был с трупом.
Встав, лицо своё умыв,
Чашку с кофе осушив,

С видом сонным и унылым
Я покинул дом, что милым
Был для сердца моего
До события того.

Сел в набитую маршрутку
И, поставив на прокрутку
Плеер, взглядом в куче сей
Я искал среди людей

Ту, чей образ и поныне
Мне подобен был святыне.
Хоть с тех вымышленных дней
Месяц уж минул, скорей.

В муках я умру, невежда,
Чем падёт во мне надежда
Как тогда прижаться к ней,
Блеск увидеть тех очей.

Но, увы, назло поэту,
Тех прелестных глазок нету
Здесь. Умом я понимал,
Как усердно б не искал.

Впав в раздумье поневоле,
Я к своей подъехал школе.
Выйдя из дверей одних,
Вмиг я пленником иных

Стал. И вот сижу за партой,
Взгляд мой увлечён был картой,
Что со мною наравне
Находилась на стене.

Помню лес и то созданье...
Вновь во мне воспоминанья
Ожили— тот лес и дол,
Сладкие, но как укол.

Глас отринув разуменья,
Стал искать я в те мгновенья
Средь равнин, пустынь из льда,
Те, мне милые места...

И в безумственном азарте
Бегал взглядом я по карте.
Мыслей собственных рабом
Оказался я. Но гром

Чьих-то слов прервал раздумье,
Душу вывел из безумья.
Вот такой вопрос простой:
«Эй, Савелий, ты живой?»

Для эмоций тех разрядки
Я ответил: «Всё в порядке,
Нет в мне мёртвости ничуть,
За меня спокоен будь».

Вот к нему я повернулся
И беспечно улыбнулся,
Чтоб его сомненья тень
Обратилась в правды день.

И опять сижу, печальный.
Шаг к безумству тот отчайный
Страх во мне не вызывал,
Но, напротив, привлекал.

Где входной двери порожек,
Топот я знакомых ножек
Услыхал, и силуэт
Промелькнул глазами пред,

В двери, чуть приотварённой.
С мира, вновь душой лишённой,
Мне хотелось резко встать,
Но я смог себя сдержать.

В лике спрятав изумленье,
Подавив в себе волненье,
Отпросился в туалет,
Чтоб за ней пойти вослед.

Вышел я из класса вскоре.
Ни намёка в коридоре
На её присутствье нет.
Я искал отчаянно след.

С этим я не мог смириться
И, как дикая лисица
В клетке, оказавшись вдруг,
Мечется на каждый звук,

Так и в этом коридоре,
Бывши с головою в соре,
То вперёд направив взгляд,
Я бежал, то вновь назад.

Всё оббегав в этой школе,
Не имея  силы боле
Продолжать искать её.
Бросил дело я своё.

И отправился обратно
В класс, вновь начав мыслить складно.
Рассудив в самом себе:
«Видно, показалось мне».

В кабинет, зайдя учебный,
Встречен речью я враждебной
Был, за то, что полчаса
Шлялся в коридоре я.

Надпись, в знак ходьбы напрасной,
Пастой, словно кровью красной,
Получил я в свой дневник.
Сел и духом вновь поник.

Вот закончились уроки.
К остановке по дороге
Я иду, чтоб сей маршрут
В дома ввёл меня уют.

Еду я в маршрутке снова.
Не найти такого слова,
Чтобы мне вам передать
То, что видел я опять.

Был к окну прикован взглядом
Я, сражённый бреда ядом:
Серой меж толпы людской
Образ, сердцу дорогой,

Промелькнул. «Остановите!» —
Я вскричал, — «Эй, пропустите!
Дайте вы проходу мне!
Чтоб вас в адском всех огне!»

И под гнётом мысль, терзавших,
Проклиная преграждавших
Путь, я к двери подошёл,
Вышел, взгляд вперёд возвёл.

Лишь оббегав всё в округе,
Я в душевном том недуге,
Встав на месте, стал угрюм,
Вновь обретший ясный ум...

Пересёк черту проёма
Двери я родного дома,
Спальни дверцу отворил,
На кровать упал без сил...

Уж луна сменила солнце,
И погас в моём оконце
Свет, когда, раскрыв глаза,
Встав, побрёл на кухню я.

Свет зажёг, что был потушен,
Разогрел холодный ужин.
Ложкой, бледный словно труп,
Я черпал вчерашний суп.

«Может быть, она забыла?..
Иль себя спецально скрыла
От очей моих тогда?..
Где же ты, моя звезда?..

Яркий луч ночного неба...»
«Как сопливо и нелепо...»—
Чей-то голос отвечал.
«Кто здесь?!»— в страхе я вскричал.

Взглядом кухню я окинул —
Никого... «Куда ты сгинул?»
«Нытик, да ещё слепой...
На столе я пред тобой!»

Вновь к столу я повернулся,
Собеседник усмехнулся:
«Что, узрел меня теперь?
Человек, свой пыл умерь!»

«Говорящая стекляшка?...»
На меня смотрела чашка,
Из которой всякий пьёт,
У неё был глаз и рот...

«Что?! Стекло?! Довольно вздора!
Создана я из фарфора!
Что так смотришь на меня,
Будто не отшёл от сна?»

И от чашки той глагола,
Как когда заместо дола,
Лес моим очам предстал, —
Так и щас я в ступор впал.

Но душевную ту смуту
Я развеял чрез минуту
Мыслью здравой, что мир сей
Полон вещью и чудней.

Где-то ж вроде говорили,
Что дельфинов научили
Разговаривать. Так чем
Чашка вам плохой пример?

Я спросил, покой обретши,
У стекла вопрос назревший:
«И на что сей болтовня?
Что ты хочешь от меня?»

«Слушай, вняв твоим моленьям,
Я словами утешенье
Принести тебе хочу.
Верь, с тобой я не шучу.»

«Знаешь, эти откровенья
Не внушают мне доверья.
Слов нектар, что рот иссяк
Твой, наполнили мне яд.»

Чашка вся побагровела,
Забурлила, закипела,
Жидкость, сверху хлынул пар —
И расплавил этот жар

Скатерть, стол, что накрывала...
Чашка гневно источала
Слов из уст своих поток
И из недр кипяток.

«Хватит! Этими словами
Уподобился ты твари,
Что визжит в среде гнилья!
Ты ведёшь ся как свинья!

Как никто другой стараюсь,
Я тебе помочь пытаюсь!
К пререканиям ты страсть
Угаси, захлопни пасть!»

Тишина... Но чрез мгновенье
Вновь стакана изреченья
Раздалися в тишине,
В сей раз мирные вполне.

«Выслушай, нетерпеливый,
Образ, так тобой любимый,
В жизнь твою, вернуть готов,
Я. Лишь вихрю внемли слов.

Ты придёшь к тому созданью,
Просто следуй указанью,
Моему». — «Хоть щас в ночи...»
— «Ой, да хватит! Замолчи!..»

Монолога продолженье
Опущу, и возвращенье
В слов симфонью эту вот
Я с других продолжу нот.

Я горел от нетерпенья
И испытывал волненье,
Шёл по улице ночной
Я, стакан держа рукой.

«Видишь, вон, ларёчек Сава?»
«Вижу». — «До него и вправо».
Так движение стопой
Освещал ведущий мой.

Люди спутнику дивились
И со странностью косились
Всякий раз, как мимо шли,
Взглядом чашку будто жгли.

Ну, не мудрено, что странно
Слышать звук из уст стакана,
Людям, ведь, когда узрел
Я и сам остолбенел.

«Вот мы и пришли, Савелий.
Чтобы нам достигнуть целей
Сих, что нас сподвигли в путь,
Нужно подождать чуть-чуть».

Остановленный глаголом,
Неожиданностью с громом
Схожим, сел на лавку я
И смотрел окрест себя.

Находился в месте этом:
Гипермаркет жёлтый цветом,
Чей подсолнух— верный знак;
Свора бегала собак;

Силуэт трубы гигантской,
«Мясокомб...нат Астраханской»
Над заводом знак висел,
Символ «и» перегорел.

Вот такая вот картина
«Серый мир простолюдина»
Или «мрачность бытия»
Простерлась вокруг меня.

Вдруг, тот самый вожделенный,
Образ… ангельский, священный,
Перед мной, с небес сойдя,
Встал, мир серый осветя.

С ней мы встретились глазами...
Мне не выразить словами,
Что я испытал в тот миг.
Глаз тепло, холодный лик...

«Потерпи ещё немножко».
К голове моей ладошка
Прикоснулась нежная.
Тьма пропала, внешняя.

«Как в те времена былые
Шли сквозь заросли лесные,
Так дорогою ночной
Ты и щас, ступай за мной».

Шли к мясному комбинату.
Новое предстало взгляду
Моему, под светом звёзд:
Вдалеке виднелся мост.

Будто на горы вершину,
Поднялись на середину,
Мы моста того, и вдруг
Стих её шажочков стук.

Та милашка обернулась,
Головой своей уткнулась
Мне в плечо. Видна луна,
Между нами тишина...

Но момент тот безмятежный
Вдруг нарушил голос нежный...
«Сава, милый, дай ответ
На вопрос мой: "да" иль "нет"?

Мир, что мною осязаем,
Для тебя недосягаем,
И, напротив, твой мирок —
Сон, что ум мой обволок.

Через смерть нам только можно,
Целым стать, другое ложно.
Лишь в тебя я влюблена,
Как вином тобой пьяна...

Мне скажи, готов ли смело
Ты порвать оковы тела,
Чтобы вместе нам всегда,
Быть?» Я ей ответил: «Да».

Вдруг та сущность испарилась,
Чашка в дребезги разбилась,
Выпав из моей руки.
Я смотрел на гладь реки...
          …




Песнь 3 Поэт

(записано сие с моих слов)

Незаметный в серой массе,
У двери я в душном классе
В тот сидел осенний день.
Дух мой обуяла лень.

Клонит медленно, но верно
К парте сон меня. Наверно,
Я и впрямь уснул бы там,
Если бы не внял словам,

Прозвучавшим всех слов громче
В классе том: «Урок окончен!»
Вещи быстренько собрав,
Всех первее, стул подняв,

Я покинул помещенье.
«Ох...окончилось мученье», —
Произнёс я про себя,
В гардеробную ступя.

Не сказавши на прощанье
Ни «пока», ни «до свиданья»,
Я покинул зданье то,
На ходу надев пальто.

В тихой, мирной обстановке
Шёл неспешно к остановке
Я, смотря по сторонам.
Дивно всё мне было там:

Здешнее — глазам услада,
Всё ж прелесен центр града...
Ладно, уж не буду я
Сад и башенки Кремля

Вам описывать стихами.
То домыслите вы сами.
Между тем я дошагал
К остановки и искал

В сумке и карманах деньги.
Не найдя в них ни копейки,
Я вздохнул, тоской объят,
С дохлой рыбой схож мой взгляд.

О случившейся проблеме
Напрягал недолго теме
В настроении плохом—
Я пошёл домой пешком.

Долго топал по дороге,
Час иль два, ночь на пороге.
И уж было мне невмочь
Ноги по земле волочь.

Сел на лавку отдышаться.
Будет глупостью вдаваться
Мне в пейзажи этих мест,
Но представшее окрест

Опишу тремя словами:
Магазин прям пред глазами,
Жёлтый, слева от меня.
В сумраке труба видна,

Здоровенная, вплотную
К ней продукцию мясную
Создающий комбинат,
И огромный мост стоят.

Выровняв своё дыханье,
Вновь я начал расстоянье
Сокращать, ведя свой ход
В сторону моста, вперёд.

Вот дошёл до середины
Я моста того...и ныне
Содрогаюсь, вспомнив то,
Взгляду там предстало что.

Видел у своей дороги,
На периле, свесив ноги
В пропасть, паренёк сидит —
Лет шестнадцати на вид.

С видом мрачным, обречённым,
Смотрит взглядом отрешённым
Он на водяную гладь.
Ясно мне, как дважды в пять,

Собирается он прыгнуть.
«Стой!»— хочу ему я крикнуть,
Но, коснувшися плеча
До его, я, с горяча,

Отшатнулся, страхом взятый,
Диким ужасом объятый.
Словно тот, кто в мгле ночной
Крайней пробуждён нуждой,

Вышел с спальни ненадолго,
А, вернувшись, видит волка
И, в дверях застывши, он
Рассуждает: явь иль сон?

Точно также был смущённый
Я, тем фактом изумлённый,
Что моя минула длань
Сквозь его предплечья грань

Воздух вечера холодный
Разделял со мною мёртвый.
Дух, в сияющей луне,
Обратил лицо ко мне,

Помышлял свершить я бегство...
Он спросил: «Ты помнишь детство?»
«Д-д-да, те первые года
Жизни чётко помню я».

«Нет во мне не капли злобы,
Я ведь тоже из утробы
Женской, вылез в этот мир,
Я не зомби, не вампир.

Что оторопел душою,
Будто монстр пред тобою?
До случившейся беды
Человек я был— как ты».

Эти мёртвого глаголы,
Будто бы иглы уколы,
Сняли с духа пелену
Страха, что подобна сну.

Страх сменило любопытство.
«Не сочти ты за бесстыдство
Сей вопрос, что душу рвёт, —
Что же так тебя гнетёт?

В чём причина здесь томленья?
Что не в вечные селенья
Всходишь ты, а здесь сидишь
И на гладь воды глядишь?»

«Коль тебе так интересно,
Как художник, но словесно
Опишу я, больно хоть,
Как свою покинул плоть».

И, произведя вздыханье,
Начал дух повествованье
И поведал то, что вы
С прошлой знаете главы...

Он замолк. «Что ж, дальше было?
Та любовь тебя убила?
Ты историю сию
Доскажи, Творцом молю!»

«То излишнее доверье
Привело меня в преддверье
Ада! С грешною толпой
Шёл я проклятой тропой...

Над вратами в град печали
Я зловещие скрижали
Видел, и в отчаянье лил
Слёзы. Смысл их так гласил:

"Всяк вошедший в град страданья,
Да оставит упованье".
И войдя в дверей тех тьму,
Явлен взору моему

Люд, терзаемый слепнями!..
Бегал тот народ кругами,
Кровь их ран и слёз ручей
Кормом были для червей,

Устилавших землю эту.
Почему при жизни к свету
Не стремился я?! Присек
Я на что свой смертью век?!...
.............................
...Плыли мы в ладье Харона
Через воды Ахерона ,
Проклиная в сотый раз
Своего рожденья час.

К лимба  берегам причалил
Бес челнок свой и отправил
Дальше в путь к судьбе своей
Нас — печальный сонм теней.

Лимб пройдя крутым откосом,
Мы предстали пред Миносом ,
Выносил чей строгий взор
Грешным душам приговор.

Встали пред своим судьёю
Мы огромною чредою,
И вершилися суда
Взмахами его хвоста.

Всяких видел я: убийцы
Здесь судились, и мздоимцы.
Но, по большей части, сей
Край вмещал простых людей.

Столяров, врачей, юристов,
Режиссёров и артистов,
Множество наук мужей,
Чьих-то мам и дочерей...

Разный люд, одним лишь схожий —
Не стремились к правде Божьей.
Подошла моя пора,
Встал пред бесом мрачный я.

Рёк земель властитель тёмных:
«Выйди из предела мёртвых!!!
Смерти час не прозвенел
Твой, покинь ты сей предел!!!»

Удивленье речью беса
Для души, по мере веса,
Было равным встречей с той,
Милой мне, во мгле лесной.

Вняв словам сим непонятным,
Шагом я пошёл возвратным
И, пройдя вновь чрез врата
Ада, я попал сюда.

«Вот, своим познал ты слухом,
Как я стал бесплотным духом...»
Рёк он, но от слов ручья
Лишь сильней смутился я.

«Дух, твой сказ во многой мере
Схож с словами Алигьери .
Но не этот факт занёс
В голову мою вопрос.

Где же в те мгновенья была
Сущность, что тебя пленила,
Что тебе с небес дана,
Та прелестная жена?»

«Дух да дух, ушам отрава.
Называй меня ты Сава.
Знай, глагол ответа мой
Может мутным быть, порой.

Та, представшая девица
Предо мной, была лисица,
В общей сущности своей —
Плод мечты, моих страстей.

Детства дол, покинув светлый,
Лес увидел я враждебный,
Тьма на душу мне легла:
Правды, лжи, добра и зла...

Начал я любви исканье,
В сути бытия вниканье,
Поиск правды в мире лжи...
Не дурак ли я, скажи?

Я искал, но лишь ничтожность,
Грязь и вздор, мирскую пошлость,
Праздность, бьющую ключом,
Видел в племени людском!

Мерзкий люд о Божьем даре
Что гласит как о базаре!
Осквернивший суетой
Дар Творца, любви благой!

Вздор!.. людская аморальность!...
Я принять не мог реальность!
(Брань сия со тьмой мирской
Бедный дух терзала мой).

Чтоб сомненье не витало
Над душой, я идеала
Силуэт, подобный чуме,
Стал чертить в своём уме.

От реальности враждебной
В мысли для души целебной
Скрылся я, лису взлюбил,
Сердцем всем, лишь ею жил.

Так желал я, так лелеял
Ту лису, что, впрямь, поверил...
Слились явь и лживый сон...
В прах глупец я обращён...»

«Да, Савелий, натаскался
Лгать ты так, что состязался б
В тёмном мастерстве своём
Без проблем с самим чертом.

Жизнь свою во многом разе
Я узнал в твоём рассказе.
Той лисицы злой оскал
В прошлом и меня пугал.

Я, решивший утопиться,
Буду о тебе молиться
И несчастную твою
Жизнь, в поэме воспою!»

«Ты поэт? При жизни тоже
Я писал, с тобой мы схожи.
Просвещал любви я труд.
Кстати, как тебя зовут?»

«Так, меня ты называй-ка
Даниил иль...просто Данька...»
К дому шёл уставший я,
С мёртвым разговор ведя.

По реакции прохожих,
В лицах во смущенье схожих,
Вскоре понял я: иным
Людям, дух сей был незрим.

Через час от водоёма
С Савой мы дошли до дома
И, открыв дверной замок,
Перешагнул я чрез порог.

Призрак же застыл у входу.
«В дом зайди же, мне в угоду», —
Я сказал ему тогда.
Он вошёл, промямлив «да».

Так мы стали с ним друзьями,
Словно Рюк и Лайт Ягами .
Графоман, поэт-юнец,
И скучающий мертвец.

Вот сижу, сей сказ слагая,
Гласу мёртвого внимая,
О конце житья дурном,
Я за письменным столом.

Девы две с высот Парнаса
В написании рассказа
Мне спустилися помочь.
Утро уж сменяло ночь.

Шепчет сладкие для слуха
Мельпомена  мне на ухо
Рифмы, но разит копьё
Ум мой, смысла слов её.

А Эрато , что любима
Боле прочих, несравнимо
Жительниц Парнаса мной,
Ублажала слух струной.

Звук божественной кифары
Наложил на душу чары
Вдохновенья, мысли сок
Изливал я на листок.

Вот уж солнце воссияло
В небе, слабость обуяла
Тело всё. Закончу тут
Многоточием свой труд...
          …





Поэма 2 Исповедь изгоя(2022-2023)

Песнь 1 Неожиданная встреча

(записано сие с моих слов)

Сильный ветер дул мне в спину.
Дня преодолев трясину
Из часов рабочих, я
К остановке шёл, спеша.

И со мной шагает рядом
Дух, что был отвергнут адом,
Бедный лирик-символист,
Утонувший утопист.

Тут полил вдруг дождь стеною,
Да стеной ещё какою!
Матерьял ей — не картон,
А кирпич или бетон.

До безлюдной остановки,
От кроссовок до толстовки,
Мокрый весь, доковылял
Я, и день в уме сей клял.

Твёрдый в бедствиях Савелий
Молвил речь ко мне: «Ужели
Холод сей так дик, что я,
Мёртвый, вновь умру дрожа?!»

Голова в ответ кивает.
«Зуб на зуб не попадает!
Я устал, замёрз, промок!
Транспорт где в страданья срок?!

Да будь проклята шарага!
Как же я устал однако!
Пусть познает ада жар
Кто поставил нам пять пар!

Чуть не пал я от натуги
В юридической науке
Преуспеть — так есть хочу,
С ног свалюсь щас, не шучу!»

Бла-бла-бла... Устал я жутко!
Где проклятая маршрутка?!
Так, читатель, вечно мог
Длиться этот монолог...

Если б голос монотонный,
К мне и духу обращённый,
Не раздался со спины,
Были мы удивлены.

«Господа, на этой ноте
В разговор сей, вы позвольте
Чуть бестактно, может быть,
Мне, изгнаннику, вступить».

Слов поток изрёк что некто.
Мне напомнил зверя чем-то,
Что вдруг вышел шабутной
На дорогу в мгле ночной.

Грязный, с длинной бородищей,
На бордюре сидя, нищий
Снизу вверх на нас взирал.
Тихо Саве я сказал:

«Дух несчастный, в бедствах твёрдый,
Мне скажи, бедняк сей мёртвый?
Или как способен нас
Здесь двоих его зреть глаз?»

«Он из крови и из плоти,
Данька, и здоров он, вроде.
Словно войнов удалых
Рота, бомж живей живых».

Упредивши все вопросы,
Что опутали как лозы
Дух мой, нищий сей глагол
В сторону мою повёл:

«Други, смуту в лицах видя
Ваших, и вопрос предвидя,
Душ разрушивший покой:
"Бомж, ты кто, вобще, такой?"

Обнажу ума окрайну
И развею эту тайну
Я, над личностью своей.
Речи внемлите моей...

С ранних лет существованья
Я начну повествованье
С той поры, когда соплёй
Украшал рукав я свой.

В пору ту к свободе рвенье
Начинало зарожденье
В недрах душеньки моей
Под влияньем смены дней.

"Не хочу дряную вашу,
Словно дёготь, есть я кашу!
Ненавижу я как ад
Этот чёртов детский сад!

Этой жизни расписанье,
Поглощать в обед кушанье,
В час прогулочный гулять,
Ну, а в сонный должно спать.

Пролетел бы сад ракетой...
И на смену жизни этой
Школьная пришла б пора —
Завтра лучше, чем вчера! "

Я дожил до дней желанных,
Но оков первоначальных
С плеч не скинул, тяжелей
Стал лишь вес моих цепей.

Скучных буковок писанье
Заместило рисованье,
Сон дневной на цифр счёт
Изменился в свой черёд.

Пребывая в школе младшей,
Грезил я учиться в старшей.
Но, переведясь туда,
Взвыл я так, как некогда.

Я в те времена худые,
Напрягая головные
Все извилины, искал
Синусойды интервал...

Изучением строенья
Клеток, жизни зарожденья
Занимался, и другой
Шибко умною хернёй.

Время муторной работы
Урезало миг свободы,
И несчастие сиё
Сердце гложило моё.

Посчитали вы, наверно,
Что души моей та скверна
Не свободолюбья тень,
А банальнейшая лень.

Вы кривы в своём сужденье.
Факт лишь тот, что все решенья
Принимал я по чужой
Воле, дух печалил мой.

Тот поступок наш не волен,
Что нуждою обусловлен:
Кровом ли, питьём, едой,
Иль какой-нибудь иной.

Всякий восклицал тупица:
"Я свободен, словно птица! "
Но не каждый разумел,
Воли где её предел.

Твердь для птиц открыта неба,
Но нужде подвластны, слепо
С севера летят на юг,
Коль нагрянет холод вдруг.

Воля сих пернатых тушек
Ограничена кормушек
Лишь пределом — вот весь свод
Их расхваленных свобод.

Тем не менье, в то мгновенье
Я мечтал о заточенье
Самого себя в краях
Мрачных — в колледжа стенах.

Лишь ступивши в скуки царство
И школьного жеманства,
Я, дурак, понять сумел
Истинную сущность дел.

С каждым жизненным этапом
Лишь сильней, рабства хватом,
Стиснут будет человек,
Смерть пока не кончит век».

Недовольный сим ответом,
Перебил на слове этом,
Весь от холода дрожа,
Я философа-бомжа:

«От речей твоих пространных,
Скучных и довольно странных,
Я устал, мне невдомёк,
Клонишь ты куда свой слог.

На вопросы дай прямые
Ты ответы! К нам какие
Привели тебя дела?
Зла ль судьба к тебе была?

Или в этом положенье,
Что рождает сожаленье,
Оказался по своей
Ты вине, на склоне дней?»

«Всё скажи нам, не скрывая!», —
Рёк Савелий, потрясая
Пальцем, — «Как тебя зовут?
Что забыл в сей дождь ты тут?

В мелочи не лезь особо,
Не вытаскивай из гроба
Дней давно прошедших тлен.
Ближе к делу, Диоген !»

Будто не слыхав упрёка,
Стал полить он из далёка
В нас словарную картечь,
Образующую речь...
                …
;



Песнь 2 Упущенье

(записано сие со слов Григория)
 
Динь-диринь! Вдруг звон раздался,
Сон мой резко оборвался.
Динь-диринь-диринь-диринь...
Поменялась тьма на синь.

Одинокое ярило
Тусклую луну сменило,
И весь сонм её подруг
Вновь начался суток круг.

Мысль «открыть бы холодильник»,
Не успел ещё будильник
Отключить, впилась в мозги
Словно гвоздик вглубь доски.

Звук ворчанья характерный —
Аргумент был несомненный:
Покидать пора кровать.
Я заставил тело встать.

Шаг направил к кухне грязной
Я, для траты яств напрасной.
Отыскав лишь хлеб и шпрот
Банку, сделал бутерброд.

Съел кусочек за кусочком,
Запивая кипяточком,
Я творение своё.
«Вот», — сказал лишь вслух — «и всё».

Перед тем, войдя как в спальню,
В масле вымазанной дланью
Сейф открыв, обрез достал,
И патрон в него вогнал.

Ах, забыл, прошу прощенья,
Написать, что все сомненья,
Отклонив, решил вчера
Дух исторгнуть из нутра.

У ружья обрезал дуло,
Чтоб к виску удобней льнуло.
Крест купил, венок, я, гроб
И пополнил гардероб.

Близким написал прощанье
И составил завещанье,
Чтоб сегодня, полный сил,
Пал, и дух я испустил.

Скоротечной жизни годы
Я потратил на свободы
Поиск, и душой поник,
Лбом упёршися в тупик.

Все свободы индивида
Разделял на два я вида:
Матерьяльный мир и ум.
Растолкую плод сих дум.

Воля внешних проявлений —
Состояний и движений
Наших тел, судьбы раба,
Что, как правило, слепа.

Над людьми дана недугам
Власть. Мы мрём, подобно мухам.
Жар терзает нас и глад,
Дрожь, коль чуем зимний хлад.

Действия людей в ловушке
Чёртовой ума игрушки, —
Логики. Направлен шаг
Наш, к приобретенью благ.

Воля нашего сознанья
Из сужденья и познанья
Состоит. Заточена
В путы рабства и она.

Скованы людей сужденья
В кандалы чужого мненья.
Мысль, что мозг родил иной,
За свою мы чтим порой.

Не отвергнуть вам сей факта.
Чувства, будто катаракта,
Взор опутали людской
Непроглядной пеленой.

Порождение людского
Чувства, злого и благого,
Неотъемлемая грань
Пработила нас мораль.

Что касается познанья, —
Тщетно люди жаждут знанья.
Не становимся умней
Мы с годами, иль глупей.

Ум кувшину наш подобен,
Жидкости принять способен.
В недра он не боле, чем
Места есть в сосуде сем.

В пору ту, как кончит виться
В голове младенца птица
Самоосознанья, в том
Места нет уме младом.

Да, наверно, это слово
Вы сочли за бред больного:
«Мол, как может быть умом
Старец равен с сопляком?»

Знаньем может быть любая
Информация, какая
Поселилася под кров
Человеческих мозгов.

Например, воспоминанья:
Тёплого руки касанья,
Шелеста листвы в лесу
Иль рожденья слёз в глазу.

Превзойдя отметку края,
Из кувшина вытекая,
Без сомненья, навсегда,
Хлынет в бездну сей вода.

Так что мы, народ невольный,
И лишь есть один крамольный
Способ, скинуть на совсем,
Путы мира — стать ничем.

Был готов, собравшись с силой,
Я отдаться смерти милой.
Но раздался в этот срок
Чей-то показной зевок:

«Хххы, прошу у вас прощенья».
— «Кто вошёл без приглашенья
В дом ко мне?!Не звал гостей
В злополучный день я сей!»

Как словами это чудо
Передать? Из неоткуда,
В дня момент тот роковой,
Человек возник пред мной.

Юноша с халатом банным
На плечах, был тем незваным.
На диване лёжа, гад
Ел, зевая, виноград.

С видом столь невозмутимым,
Что мой дух вдруг вспыхнул мнимым
Чувством, будто в дом чужой
Я вошёл, а он здесь свой.

«Что забыл ты здесь, мальчишка?!»
«Да не горячись так, Гришка», —
Произносит он в ответ,
Будто знал меня сто лет.

«Я, кого негодованьем
Встретил ты, пришёл с посланьем
От девицы, что во ад
Ввергнул твой любовный яд».

«Лизу, что ли, разумеешь?
Представление имеешь
Ты о ней, какое, плут?
Да и как тебя зовут?

Образ свой метафоричный
В слов поток простоязычный
Будь ты добр обратить
И посланье изложить!»

«Ты и сам ведь знал, как тяжко
С сердцем мучилась бедняжка.
Твой уход внезапный был
Свыше той девицы сил.

В муках дева умирала
И от сердца проклинала
Образ, взволновавший кровь,
И свою к нему любовь.

Лишь покинув хладно тело,
В ад душонка отлетела.
С той поры уж десять лет
Недоступен дня ей свет.

Даже принявши объятья
Смерти, шлёт она проклятья,
Тем не менее, тебя,
Как некто иной, любя.

Опущу ненужный ворох
Я подробностей, и порох
Любопытства подожгу
Сутью, сшедшей с языку.

Вняв мольбе её сердечной,
Из селенья скорби вечной
В мир живых явился я,
Мёртвой передать слова».

Стал пацан в одно мгновенье
Сгустком синего свеченья,
А затем вдруг принял вид
Той, что уж в гробу лежит.

Мы глядели друг на друга
Молча, а затем подруга
Давних лет вскричала вдруг,
Вызвав у меня испуг:

«Охлади свой пыл, Григорий!
Ото всех своих теорий
Философских отрекись!
Нечестивец, обратись

К Господу, покуда в жилах
Кровь течёт, покуда в силах
Ты вершить судьбу свою.
Внемли слов моих ручью!»

И, сие сказавши слово,
Стала юношею снова,
Что, смотря в мои глаза,
Жалил смехом, как оса.

«Что смеёшься надомною,
Дух лукавый?!Сей рукою
В миг твой хохот прекращу,
Щас тебя перекрещу!»

«Чудо, стоя у порога
Смерти, в друг уверил в Бога
Атеист, — вот анекдот!
Но не это смех влечёт.

В вас узнал своих знакомых,
Лидера троян , влекомых
С жарких Ливии краёв
В Лаций волею богов,

И царицу Карфагена ,
Чью воспела Мельпомена
Скорбну смерть, с небес сойдя
Чрез Вергилия  уста.

Так моля, рекла Дидона :
“Анхизид ! Дардана крона !
Край на что тебе иной?!
Карфагеном правь и мной!

Милый мой, Эней , ужели
Столь к объемлющей колени
Равнодушен ты? Чуть-чуть
Хоть ещё со мной побудь...

Или же, внемля прошенью,
Дай мне сына к утешенью,
Чтоб в чертах его лица
Образ видела отца”.

Рёк Эней в ответ на это:
“ Богом данного завета
Мне не должно попирать ,
Заповедано держать

Путь мне в Лация пределы,
Наших прадедов наделы,
Чтобы, поселившись там,
Возвести второй Пергам ”.

Ночью отплыла от брега
Тевкров  рать, и человека
Милого, жестокий рок
С войском в дальний путь увлёк.

Страшно вспомнить мне, что стало
С девушкой, когда узнала,
Что, не попрощавшись с ней,
Втихаря уплыл Эней:

“В край не Лация, а в адский,
Чёртов выродок троянский,
Путь тебе! Эх, поразил
Копьём б тебя Ахилл

В день тот роковой у дола
Под стенами Илиона !
Мною проклят будь вовек,
Бессердечный человек!

Умоляю, Артемида ,
В царство мрачное Аида
Ты отправь меня, стрелой ,
Даровав душе покой!”

Но мольба её порога
Олимпийского чертога
Не достигла, и Танат
Отвернул от ней свой взгляд.

Мысль тогда пришла царице
Приказать своей сестрице
Развести костёр большой
Под стеною городской.

Под предлогом ритуала
Угасить мол пламя ало
Сердце, что язвит её, —
Может, действие сиё

И сестра её с усердьем,
Полна к бедной милосердьем,
Сделала сии дела,
В чём потом себя кляла.

Вознамерилась Дидона,
Сжегши тело, к Ахерона
Удалиться берегам,
Чтоб осесть навеки там.

С видом мертвенно-печальным
Перед пламем погребальным
Встала тирская вдова
И, кинжал вонзив, ревя,

Глубоко в пределы чрева,
Навзничь повалилась дева.
Очи царские затмил,
Мрак, весь город слёзы лил.

Вспышка то была пред громом
Предречённого Катоном ,
Мол, под бремем войн согбен,
Должен рухнуть Карфаген...»

Чёрт, на трату слов охотный,
Перебит был мной: «Бесплодный
Монолог окончи, бес!
Мал твоих глаголов вес!

Дьявол, слишком ты увлёкся
И от сути дел отвлёкся!
Верю, думаешь, скажи,
Я в порыв твоей души?

В чём мотив предотвращенья
Смерти, созерцать мученья?!
Видеть, как печалюсь я
О прожитой жизни зря?!»

«Что ты злишься, право, дело?» —
Молвил чёрт с улыбкой. «Смело
Можешь делать что желал,
Я ружья не отбирал.

Быстро снизошло прозренье,
Что я адское творенье,
На тебя, мой милый друг,
Может, я лишь твой недуг?»

«Коль ты ложь, а я безумен,
Выстрел был бы неразумен.
Неспособный трезво зрить,
Может промах допустить...

Если есть взаправду черти,
Значит, я и после смерти
Жалким буду лишь рабом.
Знаешь ты и сам о том.

А вопрос задал спецально,
Чтоб убить меня морально.
Можешь радоваться, пёс,
Ты довёл меня до слёз».

«Влагу вытри ты с глазёнок,
Сорок лет, а как ребёнок.
Я пришёл к тебе с одним
Предложеньем деловым.

Вместо вида рабства смены
Договор составить мены
Предлагаю, сударь, вам:
Волю я за путы дам.

За ничтожное столетье
Я отдам тебе бессмертье.
Ты забудешь навсегда
Пламя жар и холод льда.

От людского дам забвенья,
Сударь, вам я исцеленье
В век забыть не сможешь ты
Ни детали, ни черты.

За душевные порывы,
Что, как гнойные нарывы,
Ум терзают шаткий ваш,
Дар бесчувствья дам я наш.

Если б, сударь, вы порвали
Цепи чувства, то марали
Сеть бы тоже поддалась
И на нитки б разошлась».

«Что?.. Ещё одна издёвка?
Шельма, уязвил ты ловко
Душу старого глупца.
Сразу видно, лжи отца».

«Верь, не верь, но всё ж, однако,
Пред тобой лежит бумага.
Роспись втисни в брешь вон в ту, —
Я навек от сель уйду».

«Будет сделка сей ничтожна,
Я сказал, так разве можно?
Что понаписал ты, хват,
Не имён, здесь нет, ни дат».

«Мелочь будет неуместной,
Канцелярии небесной
В реквизитах нужды нет.
Ведом им на всё ответ».

«Всё равно, скажи мне имя!
Иль сомнением теснима
Не шалохнется рука»,
К чёрту рёк упрямый я.

«Вельзевул  я ль, Мефистофель ,
Да хоть жаренный картофель.
Много ль проку ли тебе
Знать сие?!В людской толпе

Вмиг таких, как ты, с десяток
Я могу найти ребяток.
Так что ты скажи лишь мне:
“Подписать готов?”» — «Вполне...»

И, стоящий ровно в шаге
Перед смертью, на бумаге
Расчеркнулся роковой.
Душу обуял покой.

Страх, пропали, гнев, отрада,
Утра зимнего прохлада,
Тела немощного боль
Обратилась в полный ноль.

Осознал лишь в то мгновенье
Всю я степень заблужденья.
Мысль, которой был пленён, —
Жидкий лишь мясной бульон...

Понял, что душевных буйство,
Красок, и отсутствье чувства
В сущности своей равны,
Части правды лишь они.

Реализм — лишь субъективный
Взгляд на вещи. Объективный
Мир доступен лишь для тех,
Кто находится во всех

Состояниях душевных
Одновременно: в нетленных
Чувствах трепетных любви,
Благородства и, увы,

В ипостасиях тлетворных:
Гневе, страхе, в удручённых
Настроеньях, и при том
Тот, кто мог бы чурбаном

Оставаться равнодушным,
Дерева куском бездушным,
Что, презрев субъективизм,
Зрит на мир чрез реализм.

Осознал я, что забвенье
Вовсе и не прабощенье.
Во спасение оно
Роду нашему дано.

Бога грешное творенье
В нём находит утешенье.
Дар менять душевный вид
В сем феномене сокрыт.

В краткости бытья земного
Нету ничего другого.
Смерти приближенья час
Побуждает к действью нас.

Из желаний нашей плоти
Жажда к умственной работе
Истекает; не пойдёт
Без нужды народ вперёд.

Стоя молча трое суток,
Я насиловал рассудок
Свой, холодный словно лёд,
Чей уж зрели ране плод.

"Мы рабы, и путы рабства —
Наше главное богатство.
Цепь, не страшная напасть,
А людского тела часть".

Вывел я сентенциозно,
Но уж было слишком поздно.
За мою неволю хвать
Убежал коварный тать...
          …

;

Песнь 3 Покаянье

(записано сие с моих слов)

Так я был лишён неволи...
Сострадая тяжкой доли,
Подсобите старику,
Смертную вернув тоску...

Я и мой погибший спутник,
Цель словес, что молвил путник,
Не сумевшие понять,
Растерялися опять.

Упорядочивши мысли,
Что чернейшею повисли
Тучей, над душой моей,
Произнёс вопрос я сей:

«Дед, скажи, к чему ты клонишь?
Нас о помощи ты молишь,
Но что сделать могут тут
Я и этот мёртвый пут?

Я понял тебя, но смутно.
Возомнил ты, что доступно
Полномочье мне карать
И за всё ответит тать.

Коль веду, кляня я беды,
Задушевные беседы
С мертвецом сиим, но нет,
Ты напал на ложный след».

«Юноша, сними личину,
Мне поведавши причину,
По которой друг твой— дух».
«Услажу ответом слух,

Если скажешь ты в начале,
Где о нас тебе сказали?»
«Раз так важно сей для вас,
Я продолжу свой рассказ:

После истины познанья
Я отправился в скитанье,
Дабы в долгом сем пути
Вновь оковы обрести.

Приняв старого аскета
Облик, обошёл полсвета:
Краков, Верден, Измаил
И Пекин я посетил.

Побывал я в сотне храмов,
Был у множества шаманов,
Хиромантов, ведьм, волхвов —
Но всё тщетно! Нет оков!

Богохульству нет прощенья,
Пусть оно и наущенья
Только дьявольского плод, —
Ведь желал я всё ж свобод...

Но недавно, в этой гадской
Вашей степи астраханской,
Где деревьев нет, и рек,
Крайне странный человек

Мне, скитальцу, повстречался.
Видно, как и я, остался
С носом он, и ринул в путь,
Чтобы что-то вновь вернуть.

К вам мои направил стопы
Тот чудак, мол: остолопы
Эти, то есть вы, могли б
Сделать так, чтоб я погиб.

Или же, решив бессмертья
Мне отмерить полстолетья,
Вдвое срок укоротив,
Горечь сердцу возвратив».

«Что!?..» — промолвил я смущённый. —
«Нищий, чувств людских лишённый!»
Вставил слово Сава тут:
«Кем назвался этот шут?!»

«Не назвал своё он имя».
«Ладно, лик хоть анонима,
Что предстал тебе в глуши
Астраханской, опиши!»

Я сказал, а бомж на это:
«Маску труженика некто
На лицо своё надел».
«Прям как в воду я глядел...»

Призрак произнёс печально
(Будь живым— пропорционально
Скорби этих слов, он внёс
Дополненье б из слёз

В водяные мира схроны —
Внос не выдержали б створы
Сей хранилища, и тот
Утопил б нас грусти плод).

К счастью, или к сожаленью,
Воплощенье дуновенью
Скорби, сверженного в прах,
У меня нашлось в глазах.

«Хоть сердечные недуги
Чужды мне, клянусь, зрю муки
След, на ваших лицах, я,
С тем страдальцем вы друзья?»

«Нет. Насыться сим ответом
Тяжко молвить мне об этом...
Нам надежды ныне нет...
Коль уж в нём потухнул свет...»

Дал ответ на вопрошенье
Я, преодолев волненье,
И, чтоб скинуть груз речей
Со своих больных плечей,

Обратил глагол я к духу:
«Я прошу, поведай слуху
Нищего сего, мой друг.
Жертвой как своих же рук

Смог, любовью опьяненный,
Стать ты, как ниспроверженный
За своё деянье в ад,
В мир живых пришёл назад.»

«Будь по-твоему», — Савелий
Произнёс, без промедлений,
Начав жизни пересказ,
Что уж лёг в мой прошлый сказ.

Час он вёл повествованье.
Затаив своё дыханье,
Сим словам внимал пришлец,
Вопросивши под конец:

«Молвишь ты довольно складно.
Лишь одно мне не понятно:
Почему студент и я
Могут лишь узреть тебя?»

«Речь твоя слегка лукава», —
Нищему ответил Сава. —
«Парень, что фальшив лицом,
Также был со мной знаком».

Рёк философ: «Это частность.
Не ужель до сели ясность
Ваши светлые умы
Не внесли в сей сгусток тьмы?

Что же, други, вы молчите?
Хоть одно словцо скажите:
“Нет” иль может всё же “да”...
Ну, а впрочем, всё — туфта.

Нёс характер номинальный
Сей вопрос. Паранормальный,
Случай, думаю вполне,
Ваш, теперь понятен мне.

Дух, скажи мне, неужели
Веришь ты, на самом деле,
Что, откинув страх свой прочь,
Ты убил себя в ту ночь?»

«В том сомненья быть не может,
Век короткий мой уж прожит.
На бесплотную любовь
Променял я плоть и кровь.

Или корень вопрошенья —
Философское воззренье
И имел в виду ты ум,
Мол: Cogito, ergo sum ?»

«Нет, хоть ни водой, ни пищей
Тело не питаешь», — нищий
Рёк, качая сединой, —
«Смысол слов моих прямой.

Недоживший до средины
Жизни, помнишь ли кончины
Роковой своей момент?»
Призрак отвечает: «Нет.

Край моста предстал лишь взгляду,
А затем дорога к аду.
Как ни мучился, прыжок
Вспомнить, так я и не смог».

Рёк пришелец: «Псевдо мёртвый,
Дабы смерть оспорить твёрдый,
Сбивши ваших мыслей такт,
Я могу представить факт».

Я сказал, забыв печали:
«Ну и что же мы не знали
Столь значительного, чтоб
От раздумий морщить лоб?»

Словно гугол-переводчик,
Чью программу разработчик
Речью наделил людской,
Обделив притом душой,

Вымыв в мутной луже длани,
Дед исторгнул из гортани
Строй правдивейших словес,
Чугуну чей равен вес.

«Скептицизм я ваш предвидел.
Что же скажете, коль видел
В восемь сорок пять утра
Духа я сего вчера?

Вышедший из тьмы Эреба,
Шёл в обнимку с булкой хлеба
И с портфелем за спиной,
С виду будто бы живой.

Весел, свеж лицом был, бодр,
Взгромоздившийся на одор
Смертный, тень к тому ж имел.
Налицо конфликт двух тел...

В полной мере сей раскрою:
Плоть его в борьбе с душою.
Дух стремится в высь небес,
Тело же, имея вес,

Может лишь в землице ёрзать,
Не взлетит, рождённый ползать.
Так и началась вражда,
Чей итог — сия беда.

Мир, бояся как кинжала,
Душенька его сбежала,
Но, чуждаясь Бога, ей
Райских не видать дверей.

Как мотыль, превозмогая
Жар огня, летит, алкая
Света, дух, направив взгляд
Свой к любви, стремится в ад.

Без божественной частички,
Как и прежде, по привычке
Тело кушает и пьёт,
Веселится, слёзы льёт.

В общем, плоть сию потерю
Не заметила. “Не верю”, —
Коли скажет кто из вас, —
Пусть проверит всё тотчас».

«Не оставила вопроса
О значенье слов Миноса,
Мудрый старец, речь твоя.
Но скажи: как ты и я

Можем видеть приведенье
В тот момент, как смертных зренье
Не способно и на миг
Увидать сей бледный лик?»

«В ключ от данного вопроса
Ты концом упёрся носа.
Ладно, коль уж сам не смог,
Я открою сей замок.

Мы... склони к ответу уши...
Как бы...родственные души,
Склонные себе же лгать,
Утописты, так сказать.

Как Калипсо Одиссея
В плен взяла, меня идея,
Плот не дав соорудить,
Чтоб по руслу жизни плыть.

Без надежды на спасенье,
Ни мученье, ни веселье
Неспособный испытать,
Буду я невольник ждать

Той поры, когда в обитель
Смертных, вновь сойдёт Спаситель,
Чтоб, узревши правды свет,
Мне за кривду дать ответ.

Лишь зачахнет только тело —
То теперь уж ясно дело:
Дух, что образом пленён,
Будет в ад ниспровержён.

И тебя, и лицемера,
Что я зрил в степи, химера
Заточила в плен, как нас,
И лишила зорких глаз.

Суть греха того скитальца,
Маску, что надел страдальца,
Я не понял, оттого,
Что сокрыт был лик его.

Но тебя, поэт, я вижу
Насквозь, и твоё предвижу
Я падение, коль ты
Не сойдёшь с сего пути.

Одержим мечтой сердечной
Ты достигнуть жизни вечной,
Но не в Боге доступ к ней
Ищешь, а в умах людей.

Через слизистую глаза,
Как какая-то зараза,
Просочиться восхотел
Ты в людских голов предел,

Чтобы в памяти народа,
Предаваясь род от рода,
Вечно жить, как слов труха,
Облик принявши стиха...»

«Вот зачем умыл ты руки...
Речи этой складной звуки
Вижу явственно вполне
Предрекают гибель мне.

В том трагедия, что прав ты,
Друг я всяческой неправды.
Семя, что взросло в среде
Терна, — суть моя . Мечте.

Я отдался непотребной
После речи сей, целебной,
Обнажающей порок,
Вижу: дурен мой стишок.

Ведь банальное желанье
Меж людей обресть сиянье
Славы, целью было сих
Празднословных слов моих...»

Вдруг, не гаданно, но жданно,
Подошёл автобус плавно
К остановке, не дав речь
До конца сию изречь.

В чрево сев червя стального
Поиском пути иного,
Разум я занял, и в дом
Свой вошёл в настрое том.

Простудившись, две недели
Я лежал больным в постели.
В тот недуга тяжкий срок
Полк воздвигнул я из строк,

Описанье дав событью
Дня того в них, по наитью
Мельпомены и иных
Покровительниц моих...
         …




Поэма 3 Сказание о трудящемся(2023-2025)

Песнь 1 Быт всегдашний

(записано сие со слов Ермолая)

Мой читатель терпеливый,
Зривший прошлый сказ тоскливый,
Вновь простри к стиху глаза,
Посвятив мне полчаса.

Произвёл упоминанье
Я в конце того сказанья
Об ушедшем в степь лжеце
С грустной маской на лице.

Той фигуре неприглядной
Звуки речи этой складной
Посвятить намерен я.
Зрящий, слушай же меня!..

В день тот, в качестве зарядки,
Дёргал я траву на грядке.
С делом сим покончив лишь,
Принялся сбивать камыш.

Изничтожив без сомненья
Все беспутные растенья,
Замульчировал томат
И обрезал виноград.

Ну, а после для потехи
Я пошёл колоть орехи.
В миску колотую снедь
Ссыпав, чай решил нагреть.

Выпив крашенную воду,
Вновь я взялся за работу:
С книжных полок пыль протёр,
Выбил во дворе ковёр,

Накормил я попугая,
Что орал, зерна алкая.
Так в чреде домашних дел
Выходной мой пролетел.

Обагрился лик небесный,
В понедельник тот прелестный.
Я, уставший праздно спать,
Встал, заправивши кровать.

Голод усмирил омлетом,
Выпил кофий и на этом,
Кончив завтрак, двинул я
В знаний дивные края.

В те края явясь, как губка,
Всеми силами рассудка
Впитывал в себя я тот
Школьных знаний дивный мёд.

Мельком слушая глаголы
Обитавших в недрах школы,
Гневом правым вспыхнул я
От речей того людья.

Род лукавый! Как так можно?!
Неужели им не тошно?!
Как же мой мозолит взгляд
Этот ихний маскарад!

Вон, жеманная девица
Напускною злобой злится
На проделку Марса, тот
На неё в ответ орёт.

К ним примкнули трое фурий
И скучающий Меркурий,
Что до этого считал
Птиц в окошке да зевал.

Вдруг звоночка звук раздался,
И конфликт сей рассосался.
Разогнал по партам звон
Олимпийский пантеон.

Этот вздор, к скандалам рвенье,
Происходит от томленья
По труду. Всё это — плод
Неимения забот!

Все они, по большей доле,
Лишь отыгрывают роли,
Чтоб себе, да и другим
Мниться чем-нибудь иным.

Мы — живые кучки праха.
Пахарь — наш отец, и пряха —
Мать нам, но в наш гиблый век
С этим спорит человек.

Угодивши к чёрту в сети,
Отреклись от предков дети.
Потребление милей
Созиданья роду сей!

В ихних жизнях нету проку,
Ведь их цель— служить пороку.
Да отправлюсь с ними в ад,
Коль попру отцов уклад!

Вдруг раздались звуки стука,
И свершилася разлука
Между думой тяжкой сей
И персоною моей.

Сава то, мой друг в несчастье,
В класс вошёл, промямлив «здрасте».
Рёк к Савелию упрёк
За неспешность педагог.

Выслушав нравоученье,
Что, зародыш настроенья
Положительного в нём,
Праведным сожгло огнём,

Опоздавший сел за парту
И упёрся взглядом в карту,
Что висела на стене
В правой класса стороне.

В сим бумажном воплощеньи
Мира, с ноткой огорченья,
В лике, средь равнин и гор,
Что-то ищет томный взор.

Что найти он мог такого,
Столь благого иль худого
В том, что создала рука
Трудоголиков совка?

Указательного пальца
Окончаньем, ткнув в страдальца,
Вопрошенье я изрёк:
«Дай ответ мне, паренёк.

Всё ль нормально? Просто с виду
Ты походишь на Киприду ,
Что на вепревых клыках,
Кровь увидев, и во прах

Распростёртые остатки
От Адониса , в припадке
Горьких чувств застыла вдруг,
Лишь твердя: “Мой юный друг...

Мой Адонис... нет, не верю...
Невозможно, чтобы зверю
Ярости б могло хватить,
Чтоб красу сию сгубить.

Нет, о милое созданье,
Слышу я твоё дыханье!
Нет...то посетил лесок
Тихий южный ветерок...”

Жизнь в нём ищет Афродита ,
Но давно уже в Аида
Царство, через Ахерон,
Перевёз его Харон».

«Всё со мной в порядке, друже.
Чувствую себя не хуже,
Чем любой другой из вас,
Наводнивших этот класс», —

Мне ответствовал Савелий.
«Побратим мой, неужели
Есть хоть что-то в карте сей,
Что могло б пленять людей?

Есть ли пища для желудка
Наших душ в ней, иль рассудка?»
Я спросил, а друг в ответ:
«Нечего в сей карте нет.

Но, порой, глядя по долгу
В эту чёртову картонку,
Мнится мне, быть может зря,
Что лишён чего-то я...

Далеко зашла уж эта
Празднословная беседа.
Тему сей с тобой давай,
Мы опустим, Ермолай.

Кстати, где, скажи, приятель,
Истины святой стяжатель,
Что сидит обычно здесь,
Погружённый в думы весь?»

«Ну... насколько мне известно,
На больничном он». — «Прелестно!
Не поверишь, даже как
Этот набожный дурак

Утомил меня речами
О Всевышнем, пред очами
Чьими грешны мы, про ад
И про свет Петровых врат!

Всё твердит одно и то же:
"Боже, Боже, Боже, Боже... "
Ведь признать боится хрен,
Мы — в конечном счёте тлен.

Порицает он науку,
Лишь молитвы веря звуку.
Как ты это не поймёшь?
Дружбу ты с глупцом ведёшь».

Я ответствовал, глаголя:
«Ну...на то моя уж воля.
Не мели мне ерунды,
Богослов мне друг, как ты».

Минул этот день учебный.
В думах я, от хлада бледный,
К кровле подхожу своей,
Разуваюсь у дверей.

Посещаю умывальник,
Ставлю на конфорку чайник.
Джинсы снял, трико надел,
Тут и чайник закипел.

Усмирил своей рукою
С недорезанной свиньёю
В визге схожий чайник я,
Сел за стол, налив борща.

Борщ, доев, я выпил чая,
Что чайпитья ожидая,
Уж совсем уже остыл.
Телевизор я включил.

Диктор всё вещал неспешно,
Мол, победа неизбежна ,
И что вновь нехорошо
Поступает старый Джо .

Что-то там насчёт квитанций,
Про пакеты новых санкций
И иных мирских делах
Говорилось в новостях.

«Прошлой осенью, насколько
Помню я, сдружились только
С Савой мы. В году былом
Худшим был он мне врагом.

Жил глупец сей той порою,
Эфемерною мечтою,
На меня он всей душой
Преисполнен был враждой.

Хоть и не пускал он смело
Лезвие упрёка в дело,
Скорбью вечно полный взгляд
Источал презренья яд.

Обращал к нему при встречи
Я приветливые речи,
Но гордец в те времена
Игнорировал меня.

Отвращения гримасу
Корчил, будто бы проказу
Увидав на мне, когда
Длань тянул в привете я.

Но в один момент случилось
Так, что дружбой обратилась
Бессловесная вражда.
Странно ли? Не правда ль, да?

Рёк он: «Я прошу прощенья.
Надлежащего почтенья
Не оказывая вам,
На себя навлёк я срам.»

«Ты прощён», — ответом было. —
«Скажешь коль, какая сила,
Гневом, будто бы двум львам,
Изъязвила души нам».

«Верил в образ я невинный,
В женщину одну, чей дивный
Стан и грустных взор очей
Крепче всех стальных цепей.

Вот в чём крылася проблема.
Ценностей моих система,
В череде тех серых дней,
Отличалась от твоей.

А вчера сошло прозренье
На меня. Ты прав: стремленья
Все мои— одна туфта.
Правда в пользе лишь труда».

«Ну, коль так, я слово кинул:
Будь мне другом ты. Сподвигнул
Ложную отринуть плоть.
Всеблагой тебя Господь!»

В день тот истинная вера
Обуздала лицемера.
Вспомнив своего отца ,
Маску скинул он с лица.

Под личиною надменной
Крылся друг в несчастьях верный.
Но другой мой побратим
Продолжает распрю с ним.

То товарищ мой, Никола,
Остриём язвит глагола
Саву, что в отместку желчь
Речи мечет, как картечь.

Николай, что чьим-то словом
Метким, назван Богословом,
В классе нашем школьном был.
Правду он Господню чтил.

Бился с кривдой муж сей рьяно
И молился неустанно,
Мало спал и мало ел,
Продыху не знав от дел.

То над книгою согбенный
Он сидел, черпая ценный
Знанья сок из мелких строк,
То, забившись в уголок,

Вдохновившися писаньем,
Занимался созиданьем.
Не из выгоды какой,
Но для цели лишь благой:

Чтобы, отвратив от хлеба
Взор, взглянули мы на небо
И прославили Того,
Чьё величье велико,

Египтян поправ богатство,
Вывел кто из дома рабства
Свой возлюбленный народ,
Авраамов  знатный род;

Мыслию своей надвое
Море разделив Чермное,
Как котёнка иль щенка,
Утопив врагов войска;

Кем избит был Ханаанский
Люд, кем Ог — король Вассанский,
Аморрейский царь — Сион,
В тёмный свергнуты шеол ;

Чьей рукою сын Навинов ,
Иордан с народом минув,
Добыл землю, где течёт
Вместо вод млоко и мёд.

Впрочем, хватит размышлений.
Лучше я без промедлений
Вытру грязное окно.
Вечер уж, а дел полно...


;

Песнь 2 Распря

И тихо, с измененным ликом,
В мерцаньи мертвенном свечей,
Бужу я память о Двуликом
В сердцах молящихся людей.
А Блок

(записано сие со слов Ермолая)

Тёр штанами о сидушку
Стула я, чесав макушку.
Взять я в толк никак не мог
Чёртов химии урок.

В формулу вперил я очи,
Мозг напрягши что есть мочи,
Подступался так к ней, сяк,
Но, как видно, я дурак.

Чем прикладывал я паче
Сил, тем боле неудаче
Досаждался и терял
Изначальный свой запал.

К счастью, дум моим цепочке
Послужил знаменьем точки
Звон, собой объявший класс
И обрадовавший нас.

Я, Никола и Савелий,
Без малейших промедлений
Вышли вон на Божий свет,
Миновавши кабинет.

В человеческой массовке,
По дороге к остановке,
Встретили бабульку мы,
Что сидела на скамьи.

Обращаясь молящим
Гласом к мимо проходящим:
«Помоги, народ честной!
Эй, сынок, молю, открой

Этот вот пакетик чёрный
Для старушки, рук лишённой!»
Да, и впрямь, взамен кистей
Две культи у бабки сей.

Приступ у старухи может,
И достать она не может
Жалким сим обрубком рук
Средство, что целит недуг?

Даже не замедлив хода,
Сава, к бедствиям народа
Чуждый, минул мимо ней,
В землю взгляд уткнув очей.

Ну, а мы, решивши двое,
Облегчить старухи горе:
«Сталинской эпохи дочь,
Чем мы можем вам помочь?»

Я сказал. Полуживая,
Мне в ответ рекла, алкая,
Чтобы я открыл пакет,
Чей темнее ночи цвет.

Тот мешок одним движеньем
Распахнувши, с изумленьем
На лице, застыли мы,
От смущения немы.

Помогать взялись во вздорном
Деле мы — с собачьим кормом:
Роту банок, взял в свой плен
Тёмным полиэтилен.

«Да пошлёт вам благ бессчётных
Всемогущий Бог, голодных,
Коль собачек вы не прочь
Вдоволь накормить, помочь».

Так глаголила старуха,
К нашему пределу слуха
Нас заставив, между зол
Меньшее искать, я счёл.

Дело дурно сей, однако,
И в отказе нету блага.
Так что, старой вняв словам,
«Помогу», — сказал я, — «вам».

Николай же, в вере твёрдый,
Рёк к ней так: «Порыв злоплодный
Душу вашу взял в полон—
Ввергнет вас в геенну он.

Вы, отродье коммунизма,
Про идеи гуманизма
Всё талдычите, но Бог
От дел ваших рук далёк.

Вы накормите собаку,
А в продрогшего беднягу,
Что попросит пять рублей,
Десять кинете камней.

Загрызут коль эти звери
Человека, в полной мере
Грех убийства, тяжкий тот,
Именно на вас падёт!

Бойся, дура, воздаянья!
Плод достойный покоянья
Соверши, пока Танат
Не унёс твой дух во ад».

Вымолвив слова укора,
Что в разы резвей, чем свора
Этих бестий дворовых,
Ставших поводом для сих

Восклицаний, твёрдый в вере,
Двинул в Савиной манере
(В землю взгляд очей уткнув)
К дому, тяжело вздохнув.

Я же с сокрушённой бабкой
В тот осенний вечер зябкой
Там остался, чтобы ей
Подсобить в затее сей...

Кончу сказ на этом месте.
Сами вы, читатель, взвести
На Фемидовых  весах,
Кто был прав в своих делах.

О конфликте повествуя,
Продолженье поведу я,
Но не с дней листвы златой,
А бесснежною зимой.

В зимний день тот, сидя дома,
Из-под тягостного кома
Навалившегося дел,
Вызволиться я хотел.

Чтоб достичь освобожденья,
Было принято решенье
На задачи цель разбить
И к работе приступить.

Встав с дивана крайне резко,
Я натёр полы до блеска,
Попугаю дал зерна...
Вот уж и средина дня...

То кастрюлю начищая,
Всё кряхтел я, сил не чая,
То готовился к ЕГЭ,
Что совсем не в далике.

Так и вовсе потемнело.
Утомившееся тело
Поместил я на кровать
И уже собрался спать,

Как вдруг вздрогнул я от звона,
Что из недр телефона,
Раздаваясь на корню,
Уничтожил тишину.

Вопль из чрева аппарата
Божья вынула отрада—
Давний друг мой Николай:
«Добрый вечер, Ермолай.

Как приятель поживаешь?
Дни каникул коротаешь
Вновь под бременем забот,
Не жалея свой живот?»

«Да», — ответил я, — «делами
Связан будто бы цепями.
Как Адам в поту лица,
Я батрачу без конца».

«Не пороком празднословья
Движим я. Дела, здоровье
Важны, но угодно мне
О грядущем молвить дне.

Послезавтра — день священный,
В коий, бренной облаченный
Плотью, в смертную юдоль
Горних высей сшел Король.

В дом Господний нам явиться,
Чтобы Богу поклониться,
Подобает. Ты не прочь
В храме завтрашнюю ночь

Провести? Дела делами,
А полезно временами
Нам подумать о душе —
Жизни треть прошла уже».

Я сказал в ответ Николе:
«Извини, товарищ. Боле
Важным делом буду я
Занят на закате дня».

«Брат мой, вопрошенье гложет
Сердце. Что ж важнее может
Быть в священный этот час
В мире бренном сим для нас?»

«Не держи, прошу, обиды.
Да не будут мною скрыты
Планы те. В Савельев дом
Приглашён я Рождеством».

«Вместо посещенья храма,
Дабы Богу Авраама
Дань молитвою воздать,
Ты намерен пировать?»

«Хватит ханжества, Никола!» —
Рёк я на слова укора. —
«Гнёт забот терпя весь год,
Утирал со лба я пот!

Так что речь твоя лукава.
Отдохнуть имею права.
Верность Богу я сумел
Доказать посредством дел.

А твои, товарищ, действа —
Лишь образчик фарисейства.
К нам сойди с своих высот,
Вспомнив день осенний тот,

В коий, зло в душе таящий,
Ты отверг слова просящей,
Как помойная лохань,
Изливая щедро брань».

Николай на возраженье,
Из защиты в нападенье
Перешедшее, повёл
Встречный на меня глагол:

«Планов гадких порицанье
Лучше скверного деянья.
Вняв, она могла б прозреть
И гнушаться скверны впредь.

Ты ж, как пёсик, вняв команде,
Старой подсобил в неправде,
Укрепив в желанье той
Ложной следовать тропой.

Так что ты не прав, а ныне,
Матерльяное святыне
Предпочтя, ты показал,
Другом зря тебя я звал.

Этим низменным пороком
Схож с Вифильским лжепророком
Ты во многом, Ермолай.
Разъясненью слов внимай:

Из пределов Иудеи
Шёл в Вифиль, где лиходеи
В тот царили гиблый век,
Некий Божий человек.

И, явившись в город данный,
К алтарю ступил незваный.
Возносил златым тельцам
Жертву Иеровоам .

Дав язычникам знаменье,
Предсказал пришлец рожденье
Мужа, кости что сожжёт
Всех священников высот .

И, не довершив обряда,
Богомерзкий сын Навата ,
Вняв словам, что рёк пришлец,
Пригласил его в дворец.

Страхом от чудес объятый,
Дар сулил ему богатый
И изысканный обед.
Но пророк ответил: “Нет.

Божьего боюсь я грома.
Хоть мне дашь и пол ты дома,
Не зайду под твой я кров.
Так рёк Бог моих отцов:

В край родной направив ноги,
Те же самые дороги
Не топчи, не ешь, не пей
Ты у тамошних людей”.

Реч окончив, в край родимый,
Гласом Господа гонимый,
Двинул он, и на пути,
Тропки горной посреди,

Встретил некоего старца,
Что святым дерзнул назваться,
Очи коему отверз
Вездесущий Царь небес.

“Тоже даром предсказанья
Я владыкой мирозданья
Одарён. Мне Бог велел,
Чтобы ты попил, поел”.

Так рёк старец ко пророку,
Обманувши по итогу
Вестника небес того,
Заведя в свой дом его.

В час, когда вкушали яства,
Вскрылось старика лукавство.
Бог чрез рот его открыл,
Что пророк обманут был.

И за то, что пищу эту,
Бога вопреки завету,
Он вкушал, в родных краях
В век его не ляжет прах.

Оседлав осла, в отчизну
Он, сдержавши укоризну,
Двинул вновь. Но ярый лев
Вышел вдруг из-за дерев

И в одно мгновенье ока
Дикий зверь загрыз пророка.
Долго в месте том глухом
Был терзаем он зверьём,

До поры, когда виновный,
То узнав, свой бездуховный
Не решил осуществить
План, чтоб кости сохранить.

Взгромоздивши на ослицу,
Прямиком в отцов гробницу
Он, не сдерживая слёз,
Бездыханный труп повёз.

Предав праведного гробу
И в земли его утробу
Закопав, к сынам изрёк
Так Вифильский лжепророк:

“Как конец настанет века,
В гроб сего вы человека
Положите и меня,
Не был чтоб поруган я”.

Как и молвил тот вития,
Муж родился Иосия
Через двести с лишним лет.
Набожней владыки нет!

Был сей муж поборник правды,
Всех приверженцев Астарты
И Ваала  он в своём
Истребил краю огнём.

И, лежащие во гробах,
Кости тех, кто на высотах
Совершал куренья, сжёг
Муж, как предсказал пророк.

Лишь не предав поруганью
Прах того, кто по преданью
Предсказал царя приход
И Вифильских крах высот.

Так коварная каналья
Избежала поруганья!
Так бесчестный спас свой прах,
Душу утопив в грехах!»

Перебил я пустослова,
С уст в защите снявши слово,
Чтоб прервать его гундёж:
Мол, во всём я с шельмой схож.

«Не рассказывай мне сказку.
Разгадал твою я маску.
Ввек не жать с тобой мне рук,
Скверный книжник, — чёрт твой друг!»

Вымолвив сей фразу, трубку,
Не пошедши на уступку,
Скинул в гневе диком я
На безликого глупца.

Понял в эти я мгновенья:
Маску из предубежденья,
Праздной жизни верный плод,
Носит юный книжник тот.

Вспахивал отец наш нивы.
Мы же больно говорливы.
Должно действовать и нам,
Как родитель наш Адам!

Вырвавшись из думы гнёта,
Философии тенёта
Разорвав, возьмись за труд, —
Вмиг все мысли отпадут!

Впрочем, хватит идиота
Поносить. Важней забота
Ныне есть. Мне спать пора:
Дел немало ждёт с утра.



;

Песнь 3 Маска

(записано сие со слов Ермолая)

В роковой тот день угрюмый,
Отгонял работой думы
От себя я, порешив
Пыльный разобрать архив.

Вот, открыв комод с бумагой,
Я с неистовой отвагой
Принялся перебирать
Документов ветхих рать:

Чеки, с скидками купоны,
Гарантийные талоны,
СНИЛС, медкарта, приписной —
Вот что взор увидел мой.

Разложив на элементы
Найденные документы
В жутком беспорядке том,
Я наткнулся на альбом.

И, открывши без заминки
Тот альбом, увидел снимки
Дней детства своего,
В ступор впавши от сего.

Ведь лицо, что воплощало
Фото, не принадлежало
Мне, хоть точно это я...
В том-то и загвоздка вся.

На душе мне стало гадко.
Страшная одна догадка,
Словно молнии язык,
Что, небес покинув лик,

Повинуясь року злому,
Бьёт по дереву сухому,
Породив огонь собой,
Так и мысль, мой жжёт покой.

Выйдя из оцепененья,
Побежал я в направленье
Ванны, чтобы подтвердить
Умозаключенья нить.

Опасенье подтвердилось.
В страх волненье обратилось.
В ванном зеркале чужой
Лик простёрся предо мной.

Коркою покрыт древесной,
Лик, что до поры известной
Был, пока свой серый быт
Трудовой я вёл, забыт.

Неужели столько время,
Учредивши маски бремя,
Сам не ведая того,
Я, как раб, влачу его?

Натянувши лжи личину,
Я на истинную мину
Своего лица забыл,
Что другим мой облик был.

В ужасе, схвативши бритву,
Лика собственного кривду
Я пытался соскоблить,
Чтоб свой облик возвратить.

Бреши в маски источали
Струйки крови, что стекали
С подбородка, обогрев
Умывальни белый слив.

Тщетны были те попытки,
Привели к тому лишь пытки,
Что у маски той второй
Обнаружен мной был слой.

Расцарапал руки, шею
Силою доступной всею,
Попытавшись тех тенёт
Утверждённый свергнуть гнёт.

Жадный до свободы, пылко
Я коснулся до затылка.
Замерев, чрез лес волос —
Корень маски той пророс.

И вначале, от отчайнья,
Позабыв к свободе чайнья,
Я надумал что-нибудь
В сердце острое воткнуть.

Но впоследствии идея,
Панику преодолея,
Центром о свободе дум,
Стала, весь занявши ум.

И, поддавшися благому
Мысли веянью, по дому
Бегал, всё ища, дурак,
Гвозди, доску, я, тесак.

Для свержения полона
Снёс в пределы я балкона
Вещи те, создав прибор,
Что подпишет приговор

Игу маски окаянной,
Возвративши мне желанной
Воли свет, отсекши ложь,
Стану снова я похож

На себя. Как хвост кидает
Ящер, коего хватает
Враг, чтоб истину сберечь,
Голову я скинул с плеч...
          …

(записано сие с моих слов)

Днём октяборьским, ненастным
С другом давним и злосчастным,
Духом коего разлад
Внутренний низводит в ад,

Склеп покинув института,
Изученьем сервитута
Утомлён, направил взор
Я на улицы простор.

Притупить хотелось чувства
И осенних красок буйство,
Как ребёнок, лицезреть,
Предрассудков скинув сеть.

Молвил к слуху я Антона:
«Может, склянкою бурбона
Уничтожим грусти тень,
Скрасив мрачный этот день?»

Сказанное предложенье
Вызвало одушевленье.
В горожан густой толпе,
Шли мы в сторону КБ.

И из выбора большого
Пойла самого дряного,
Взяли, ценником прельстясь,
Мы, пред жадностью склонясь.

Влагу терпкую хлестая
Из горла, в подобье рая,
В неба облачного высь
Наши души вознеслись.

С настроеньем приподнятым,
Направленьем непонятным,
Шли, топча дороги пыль,
Мы, терзая ту бутыль.

Молвил к другу я устало:
«Будто фея в рот нассала.
Вкус у жгучей сей воды
Гадостней не пил бурды!»

Высмеяв сию проблему,
Разглагольствовать на тему
Наших дней: девиц порока,
Поколения Тик-Тока,

Люда русского холдейства,
Нигилизма, фарисейства,
С побратимом взялись мы
В размышлениях прямы.

И в одну из тех минуток,
Важных дум и глупых шуток,
Ум туманный понял вдруг,
Что куда-то делся друг.

Иль, напротив, я девался?
Как в маршрутке оказался
И куда ведёт сей путь,
Мозг не ведал мой ничуть.

В чреве я стального зверя,
Факту этому не веря,
Находился. Странно ведь:
Я топтал бульвара твердь.

Впрочем, пофиг. Остановку,
Чрез оконца тонировку
Углядев родную, свой
Шаг направил я домой.

Шёл я чрез проулок тёмный,
В чувств тенёта залучённый,
И сомкнутые уста
Штурмовала тошнота.

И к пенатам  на подходе
Волю дать пришлось блевоте.
Грязь дороги осквернив,
Свой живот опорожнив.

Тут речь призрака худая
Зазвучала, порицая
Этот низменный порок,
Коим я страдал в тот срок.

За забвением в погоне,
О незримом компаньоне
Я забыл, но той порой
Молча дух тот шёл за мной.

«Зная о небесном царстве,
У тлетворной влаги в рабстве
И вседневной суеты
Остаёшься, шлёмель, ты!

Коль имел при жизни друга
По вине души недуга,
Побывавшего в аду,
Правду чтил бы я одну.

Ты же, хоть пример паденья
В виде друга приведенья
И имеешь, тошнотой
Путь венчаешь ложный свой!»

«Слушать это невозможно.
Без твоих бухтений тошно!
Брань, тебе, друг, не к лицу...»
Я ответил мертвецу.

Перебранка б та, пустая,
Длилась без конца и края,
Если б, оборвав слова,
Не упала голова...

Тыква, не из умных явно,
Что совсем ещё недавно
Украшеньем была плеч,
Быстро, будто бы картечь,

Что ружья покинув дуло,
К туше зверя вмиг прильнула,
В темноту умчалась вон,
Вмиг покинувши балкон.

Протрезвев в момент от страха,
К сверженному в область праха,
На соседний тыча дом,
Я словес направил сонм:

«Лицезрел ты это, Сава?!
Или терпкая отрава
Искосила окоём,
В мозге пропитанном моём?»

«Это явь, а не виденье», —
Молвил призрак. — «То паденье
С трёхметровой высоты
Видел также я, как ты».

Подошёл тогда к калитке
Дома я того, в избытке
Любопытства у меня.
«Друг мой, это западня!» —

Произнёс Савелий — «Ноги
К прежней ты направь дороге,
Чтобы из-за ерунды
Не нажить себе беды!»

Но, совету не внимая,
Отворил я дверь, ступая
В дома тамошнего двор,
В полумрак вперивши взор.

В край двора тянулся правый
От балкона след кровавый.
Но, пресекши сей черту,
Я ступил под крышу ту.

Без хорошего сюжета
Жизнь противна для поэта.
Лиры он не слыша звук,
Чахнет от душевных мук.

К счастью, дверь была открыта.
В бедную прихожку с виду
Я вошёл, не сняв туфлей,
Кухню посетив за ней.

В очень странную картину
Взгляд мой влип, как в паутину.
За столом сидел один
Стен тех мрачных господин.

Наблюдал в дверях смущённо
Я, как пил непринуждённо
Чай тот странный элемент,
С виду школьник иль студент.

Вызывало удивленье
Головы им неименье.
Чай он, запрокинув длань,
Сразу отправлял в гортань.

«Шейные хрящи и кости
Пусть вас не пугают, гости.
Я такой же человек,
Как и вы», — безглавый рек.

После мирной этой речи
Груз тревог покинул плечи,
И, разнузданный язык
Двинув к делу напрямик,

«Я — Данил, а это — Сава,
Жизнь из-за дурного нрава
Потерявший. Нам открой,
Что произошло с тобой.

Я — служитель Мельпомены,
Приведён перстом камены
Был сюда я, чтобы крах
Твой запечатлеть в стихах».

Речь повёл безглавый дальше:
«Нет в тебе, писатель, фальши.
Чист ты сердцем, посему
Внемли слову моему!»

Муж, отсекший лицемерье
И свои предубежденья,
Скорбным голосом изрёк
Содержанье прошлых строк.

«Ермолай, ты, одноклассник мой», —
Савелий рёк, — «на праздник
Не припомню, чтобы я
Приглашал хоть раз тебя».

«Дух, в речах своих ты правый», —
К слуху Савы рёк безглавый.—
«Другом лучшим той порой
Был мне ты, но ты — другой.

Без главы, но всё же тело,
Я, того же Саву смело
Можно куклою большой,
Но нельзя назвать душой».

Вызывало поясненье 
Большее недоуменье.
Чем вопрос. Махнув рукой,
Изрыгнул словес я рой:

«Зёрна тезисов туманных,
К сожалению, желанных,
Нам не принесли плодов —
Тёмен смысол этих слов.

Впрочем и неважно это.
Любопытство ты, поэта,
Утоли, нам дав ответ:
В чём той маски крылся вред?»

Из гортани у Ермолы
Вылезли сии глаголы:
«Да раскроет слов поток,
В чём мой кроется порок!

Сказ про старика Адама,
Веру в сотворенье храма
Третьего , затмил в душе,
Ум упрочив в мираже.

Веруя в отца земного,
Я забыл Творца благого,
Образ чей в былых веках
Жизнь вдохнул в бездушный прах.

Цепь предубеждений ложных
В ранг возвёл я непреложных
Истин, и под гнётом дел,
Ликом одеревенел.

Сообразно с тою верой,
Взвешивал одною мерой
Пустословие с благой
Речью— тою я порой.

Но, прозревши в одночасье
Кривды собственной ненастье,
Заплатив за то челом,
Успокоил я мечом.

А точнее — гильотиной,
Не обременён личиной
Я тлетворною, при том
Обделён теперь лицом.

Чтоб осиротевшим плечам,
Правде не противореча,
Снова голову вернуть,
Должен я собраться в путь.

Чтобы терн землицы этой
Мысли, верою согретой,
Вновь не заглушил собой, —
Нужно в край уйти иной.

В новой почве лягут зёрна
И взойдут в ней благотворно,
Дав округлый костный плод,
Коий смертный всяк несёт.»

И, сказав: «Прощайте, братья!»,
В ночи ринулся объятья
Тот несчастный муж. С тех пор
Не видал его мой взор.

«Да поможет Вседержитель
Путь найти тебе в обитель
Правды!»— крикнул Сава вслед,
Не надеясь на ответ.

В размышленье мы немного
Постоявши, из чертога
Вышли той ночной порой,
Ступни устремив домой.

Шаг не твёрдый, но ретивый
В край привёл меня родимый.
Пару раз в походе том
Приложив к асфальту лбом

И умыв лицо от крови,
Что с моей сочилась брови
Рассечённой, лёг я спать,
Прыгнув в мягкую кровать.

Утром гадское похмелье
От дурманящего зелья
Стиснуло мои виски
В мощные свои тиски.

Вот пишу свой труд я с жаром,
Муз пугая перегаром.
Тут велят закончить сказ
Женщины с горы Парнас…
         …




Эпилог

Акт 1
Сцена 1
Действующие лица:
Даниил
Музы
Призрак Савелия

(Даниил сидит за столом, работая над своим романом. По левую руку от него Мельпомена, диктующая слова поэмы. Эрато играет на кифаре, сидя у окна. Савелий ходит по комнате)

Мельпомена (к Даниилу)
Пиши: что на этой ноте музы велят закончить тебе поэму.

Даниил (к Мельпомене)
«Тут велят закончить сказ…»
Как мне дальше написать? Слово «музы» я упоминал ранее – тавтология получается, а «камены» тут по количеству слогов не подходит.

Мельпомена (к Даниилу)
Пиши: «женщины с горы Парнас» – не прогадаешь.

Даниил (к Мельпомене)
И впрямь звучит недурно. Спасибо тебе, трагическая муза.

Мельпомена (к Даниилу)
Всегда к услугам твоей отчаянной руки.
Ставь троеточие – и поэма окончена.

Савелий (шепчет на ухо Эрато)
О Эрато, свет сердца моего, огонь чресел моих. До чего томны твои карие очи, до чего бледны твои ланиты. Быть может, я смогу избавить тебя от тоски и придать румянец твоим белоснежным щёчкам?..

Эрато (к Савелию)
Шестнадцатилетние утопленники меня не возбуждают. Прибереги свои слащавые фразы для эриний и чертей, что ждут не дождутся тебя в аду.

Савелий (ко всем)
О, боже, как XXI век опошлил музу любовной поэзии!
Данёк, хоть ты ей скажи.
Тому, кто чувством полн до края,
И пишет стих, любви алкая,
Эрато– спутница благая,
Но по характеру плутовка
С заправскою схожа прошмандовкой!

(Даниил ставит многоточие и оборачивается к Савелию)

Даниил (к Савелию)
То сказано тобою ловко,
Не в обиду тебе, камена (обращаясь к Эрато).

Савелий (к Даниилу)
Да, что верно, то верно, ловко я это сказал. Вставь где-нибудь в своей поэме.
(Уязвлённая оскорблением, Эрато упорхнула в окно)

Даниил (к Савелию)
Работа дописана, к тому же это ямбическое пятистишие выбивается из стилистики романа, я уже молчу о неуместной здесь вульгарности.
В любом случае оно достойно того, чтоб предать его бумаге. Быть может, в будущей работе эта фраза послужит благому делу.
(Даниил оборачивается к столу и с удивлением обнаруживает, что ручка живёт своею жизнью, летая над тетрадью, к коей записана поэма, и конспектируя слова говорящих)

Даниил (ко всем)
Что это за чертовщина?!

Мельпомена (к Даниилу)
Даже не смотри на меня, я удивлена не меньше твоего.
(Звучит стук во входную дверь дома)

Мельпомена (к Савелию и Даниилу)
Тут, мальчики, я вынуждена с вами расстаться.
Целую вас, до новых встреч!

(Мельпомена вылетает из окна)

Савелий (к Даниилу)
Кто в вечернем часу может стучаться к тебе?

Даниил (к Савелию)
А самопишущая ручка тебя не смущает?
Ладно, пойду впущу этого незваного гостя.

(Даниил выходит из комнаты)

Сцена 2
Действующие лица:
Савелий (душа и тело)
Григорий
Даниил

(Вслед за Даниилом в комнату входят Григорий и Тело Савелия. Душа Савелия сидит на подоконнике)

Григорий (к Даниилу и Душе)
Я же говорил об конфликте души и тела, извольте узреть его воочию.

Тело (к Душе)
Ну и каково тебе пребывать на земле в ожидании неминуемого свержения в бездну ада?

Душа (к Телу)
А каково тебе бессмысленно жить, обречённому в конечном счёте на смерть и забвение?

Тело (к Душе)
Я наслаждаюсь нынешним моментом жизни, вопросы загробные меня не сильно заботят.

Даниил (к Григорию)
Зачем ты привёл его сюда, уж не для торжественного ведь слияния двух материй?

Григорий (к Даниилу)
Нет, я пришёл сюда, чтоб сказать то, что ты не счёл нужным или, если уж быть совсем откровенным, не смог изложить в своей трилогии.
Я думал явиться к середине третьей части, сломав хронологию повествования, но, рассудив, что это приведёт к ещё большим недосказанностям и противоречиям, дал возможность тебе дописать историю до конца.

Даниил (к Григорию и Телу)
Так этот заговорённый пишущий прибор (указывает на летающий стержень, продолжающий фиксировать слова) – ваших рук дело?

Тело (к Даниилу)
Да, но лишь отчасти.

Даниил (к Григорию и Телу)
Не могли бы вы тогда приказать ему документировать разговор не этой пошлой прозой, а четырёхстопным хореем? Стихотворное приложение вписало бы в поэму куда удачнее.

Тело (к Даниилу)
Как говорил Толстой: философствовать в стихах – всё равно что танцевать над плугом.

Душа (к Телу)
Не отлучённому от церкви графоману осуждать поэтов!

(Звучит стук во входную дверь дома)

Даниил (ко всем)
Я догадываюсь, кто это.
Савелий, иди, открой ему дверь.

Тело (ко всем)
Предполагаю, это адресовано мне.

(Тело Савелия выходит из комнаты)

Сцена 3
Действующие лица:
Даниил
Савелий (душа и тело)
Григорий
Ермолай

(В комнату входят Тело и Ермолай; на лице его – деревянная маска)

Григорий (к Ермолаю)
Ой, какие люди! Человек в маске собственной персоны.
Как вы похорошели. При нашей первой встрече вы представляли из себя набор словосочетаний, и я никак не мог разгадать вашей природы. Сей час же  я вижу перед собой дрянного, но вполне сформировавшегося человека.

Ермолай (ко всем)
И я рад вас видеть.

Душа (к Ермолаю)
Судя по твоей новой голове, корень маски засел куда глубже затылка.

Ермолай (к Душе Савелия)
Корень маски берёт своё начало в человеческом сердце. А вырвать сердце оказывается намного сложнее, чем отсечь голову.

Душа (к Ермолаю)
Выходит, все здесь присутствующие так или иначе обречены на страдания.
Мы с Данилом возлагали на тебя большие надежды. Я до последнего надеялся, что отречение от старых предубеждений и смена обстановки помогут тебе переродиться и стать полноценным человеком. Но, как видно, правду говорят, что люди не меняются.

Григорий (к душе)
Разве это было не очевидно с самого первого появления его в сюжете? Я не мог при первой встрече понять, кто он, но твёрдо знал, что этот парень кончит не лучше моего.

Душа (к Григорию)
Для того, чтобы написать и обречь, прежде необходимо пережить и разочароваться. Как вы знаете, я всех вас старше и ближе автору. И временами мне кажется, что я не просто персонаж, а соавтор истории.

Ермолай (к Душе)
Да, волей ли парок, росчерком ли пера трагического поэта, но я, как и вы, обречён на вечные страдания.

Тело (к Ермолаю)
Уж второе будет вернее.

Григорий (к Телу Савелия)
Не трудолюбивая ли мойра, производящая манипуляции с нитями человеческих судеб, виновата в том роковом росчерке пера?

Ермолай (к Даниилу)
Твоё лицо не многим лучше моего. Ты сильно изменился. Встреть я тебя таким в тот день, не за что, не раскрыл бы своей души.

Даниил (к Ермолаю)
Я был пьян.

Ермолай (к Даниилу)
Это многое объясняет.

(Звучит стук во входную дверь дома)

Тело (ко всем)
А это запланировано не было.

Даниил (ко всем)
Ну, кто на этот раз… говорящая чашка, девушка из сна? Или сам чёрт явился свершить свою бесовскую мессу?

Акт 2
Сцена 1
Действующие лица:
Даниил
Савелий (душа и тело)
Григорий
Николай
Ермолай
Голова Ермолая

(В комнату врывается Николай; в руке его – отрубленная голова Ермолая)

Голова Ермолая (к Николаю)
Что я сделал тебе, церковник?! Я всего лишь одушевлённое воплощение их порока и как любое мыслящее существо я имею право на жизнь! Отпусти меня, варначье  мясо!

(Николай с силой швыряет голову об пол; треск лобной кости; голова прячется под кровать)

Тело (к Николаю)
Зачем ты сюда пришёл– чтоб опять прочитать лекцию о нашей лицемерной природе?

Григорий (к Николаю)
Он прав. Если тебе нечем дополнить сказанное во вступлении, не занимай собой пространство эпилога.

Ермолай (к Николаю)
Ты был абсолютно прав, сравнив меня с Вефильским лжепророком.

Душа (к Николаю)
О, богослов, скажи хоть ты, что тело есть материя вторичная, а душа – первичная.

Тело (к Душе)
Протестую!

Даниил (ко всем)
Я один задаюсь вопросом: как он так ловко отпер дверь?

Николай (к Даниилу)
Ответ прост: она была открыта.

Тело (к Даниилу)
Мой промах.

Николай (к Даниилу)
Задумка-то была хорошая: многогранную человеческую душу, о которой в силу её неоднозначности судить сложно, разложить на отдельные элементы, наделив их искрою жизни. Но исполнение, конечно, хромает. Фигуры Ермолая и плотской части Савелия не раскрыты тобою в полной мере и очень сильно схожи, а быть может, и не отличимы для невнимательного читателя. Ермолай должен был символизировать человека действующего, а плоть Савельева – олицетворять человека земных наслаждений, чуждого сложных чувств и тем близкого Ермолаю, не признающему ничего, кроме труда.
И, как по мне, так в эпилоге герои уж через чур у тебя своевольничать начали. Слова не дают сказать.
 
Даниил (к Николаю)
Ты говоришь, что я распустил их, но в эпилоге я не имею над ними власти. Они такие же личности, как и я сам.

Николай (к Даниилу)
Но тем не менее ты мысленно уже накидал примерный конец нашего диалога. Чего ты добиваешься этой поэмой? Зачем морочишь голову читателя? У тебя ведь нет того плода, до которого так жадны все люди. Своим романом ты лишь пополнишь рынок пустой литературы.

Григорий (к Даниилу)
Написано древними: от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься.
 
Ермолай (к Даниилу)
Ты должен был прийти с истиной на базар, а не искать на базаре истины.

Тело (к Даниилу)
Осуждаю!

Душа (ко всем)
Но ведь как часто человек, блуждая по рынку, обнаруживает под ногами затёртую монету.
Творчество – это не венец бессонных дум, не сентенция философии, облечённая в стихи, а способ миросозерцания и постепенного постижения таинств мира.

Григорий (к Даниилу)
В конечном счёте все эти пустые толки сводятся к простой формулировке. Весь вопрос поэмы заключается лишь в том: умрёшь ты, без причастия или как безумец.

Тело (к Григорию)
Ловкая постановка вопроса.
Вдумываясь в написанное, боюсь, что история закончится торжеством второго:

Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он строго заключен,
Всё безмолвный, всё печальный,
Как безумец умер он.

Даниил (к Николаю)
Я уткнулся лбом в стену смыслового тупика.
Я достиг своего логического завершения.
Куда ни посмотрю – кругом миражи и химеры.
Чувство – тлетворно, Идея – невоплотима, Дело – бессмысленно, Наслаждение – скоротечно. И в Слове, как показывает практика, истины тоже нет.
Ты скажешь, Николай, сообразно своей роли святого духа христианской души: «Лицемер, обратись к вере!». Но как часто мы подменяем это понятие вышеперечисленными. Что из себя представляет вера в чистом виде, без примеси нашего природного лукавства?
Я – 20-летний студент, у меня нет ответа на этот вопрос…

Николай (к Даниилу)
Во всяком случае, ты знаешь, что ничего не знаешь, а многим недоступно и это. Всё, что ты можешь, – это только надеяться и жить. Быть может, в будущем Божественная десница озарит твою жалкую жизнь, превратив бездушный прах в нового Адама. В любом случае ты ничего не потеряешь, если проживёшь ещё пару десятков лет. На этом будет правильно закончить бессмысленную проповедь в 700 четверостиший словами Фридриха Шиллера:

Смертный, силе, нас гнетущей
Покоряйся и терпи;
Спящий в гробе, мирно спи;
Жизнью пользуйся, живущий.